Какое чувство осталось у россиян после взорванного над Синаем российского самолёта? Осталась обида. Не на террористов даже – с ними и так всё понятно, а на европейцев. Ведь они не вывесили флаги и не подсветили здания, как позже «вывешивали» и «подсвечивали» в память о своих, европейских, Брюсселях и Батакланах. Это-то и было обидно. Всегда неприятно, когда у тебя вроде как белая кожа, а для Европы ты всё равно похож на суннита.

Разумеется, в Европе высказывали официальное сочувствие, а неравнодушные несли свечи и цветы, в общем, что-то вывешивали и подсвечивали, но никто, сцепившись президентской рукой с коллегой, не прошёл по улице, играя в цепи кованные. Россиянам пришлось довольствоваться подсвеченной пирамидой Хуфу, что потом, на контрасте, выглядело очень обидно. Нас не считают равными себе, как не считают равными жителей Багдада, три сотни которых погибло в июльском теракте 2016 года. Ведь в память иракцев не окрасили воды Тибра. Отсюда и компенсация – меметичные сравнения с Шарли, значки, где самолёт заменял Эйфелеву башню, да вот даже кто-то не поленился и раскопал западную публицистику о теракте 2011 года в Домодедово, где в основном писали, что такое могло случиться только в отсталой, вторичной стране, а у нас никогда. Мол, получили, а!? Получили!

Но всё изменилось с терактом в Санкт-Петербурге. Как ни цинично сказать, но россиян наконец-то заметили, похлопали по плечу, а, главное, «вывесили» и «подсветили». С какой гордостью обсуждалась новость, что на многострадальной Эйфелевой башне, от которой при каждом теракте ждут то ли пророчеств, то ли всеобщего воскрешения, вдруг погасили часть подсветки. Это расценили чуть ли не как национальную победу – ура, нас признали за равных! Да и вообще весь развитой мир вдруг проявил солидарность, что стало настоящим бальзамом на душу тем, кому бомба в подземке разорвала гордость, а не тело или семью.

Но произошло вот ещё что. Питерцы вдруг объединились, стали помогать друг другу, причём не только очевидным образом – на месте теракта, но и в масштабе всего города. Кто-то подвозил людей, заправки не брали деньги за топливо, активисты разыскивали через соцсети пропавших… без сомнения, такого в России после терактов ещё не было. Все помнят, как после Домодедово и взрыва на Лубянке московские таксисты заламывали цены (в Питере это тоже было, но редко). На сей раз всё прошло культурнее. Складывалось впечатление, что раз даже таксисты, самая презираемая после ДПС дорожная каста, вдруг проявили солидарность, то стоит ожидать, что и питерские коллекторы простят долги всем должникам. Тут дело, конечно, в особой питерской идентичности, городе-сообществе, который очень чутко ощущает свою сплочённость и инаковость, но всё-таки важно ещё кое-что.

Что недавно обсуждали и в России, и в Европе, и даже на Украине? Запрет на участие в «Евровидение» инвалида-колясочницы Юлии Самойловой. Россия вдруг попыталась разговаривать с Европой на её языке, на таком языке, где меньшинства, Другие и нетрадиционные сообщества имеют равные или даже превосходящие большинство права. Мол, мы с вами мыслим в одной гуманистической плоскости, где инвалид – это полноправный член общества, а они, украинцы, варвары, застрявшие в гомогенном национализме. Резонно напишут, что поступать так с Самойловой было лицемерно, потому что в России жизнь инвалида-колясочника напоминает если не ад, то предбанник – вне некоторых миллионщиков человеку даже на улицу самостоятельно не выехать, и поэтому подразумевающаяся фраза, что мы говорим с Европой на одном языке, была явно произнесена Виталием Мутко.

Понятно, что это только в какую-то третью степень было заботой о людях с ограниченными возможностями. Но что после этого началось? А после этого в обществе начался разговор. И заговорили не только о политике, но и об инвалидах, об их проблемах и может ли здоровый ребёнок после прививки от полиомиелита пересесть в инвалидную коляску. Это было продолжением диалога о сестре Натальи Водяновой, которую из-за аутизма выгнали из кафе в Нижнем Новгороде. Что тогда произошло? Поднялась народная буча, хозяин кафе извинился и вроде как всё затихло, но прецедент уже был создан, хотя лучше сказать даже так – событие было проговорено.

А сам факт проговаривание очень важен. Он всегда вступает в противоборство с нормой, каноном, предписанием. Говорение оспаривает status quo. «Отставить разговорчики!» – вечно кричит учитель или старлей, потому что это оспорит их власть, их норму. Норма не может обсуждаться, потому что это норма. О ней в принципе не говорят, потому что она и так всем понятна. Табу не обсуждают – за его нарушение сразу наказывают. Подразумевается, что норма разделяется всеми, поэтому она вытеснена из проговаривания. Это как целыми днями напоминать о том, что вода мокрая, а кушать людей плохо. Ты что, дурак? Это и так очевидно. Но если переложить авторитарную российскую «норму» на социальный язык, получается следующее: «Изнасиловали? Нечего было ночью в короткой юбке ходить!»; «Побили на улице? Правильно, ты же как пидорас одет»; «Загнобили в армии? Так ты посмотри на себя, ты же хлюпик!».

Но как только какая-то вещь начинает проговариваться, норма ставится под сомнение и уже не очень понятно, почему причина изнасилования только лишь в короткой юбке и не очень умных мозгах, и почему не такая как у остальных одежда является поводом получить по морде? Норма рушится уже самой постановкой вопроса, предположением пусть лицемерной, но иной позиции, как это было с той же Юлией Самойловой. Да, судя по всему был придуман гениальный и провокативный политический ход, который, тем не менее, пробудил вполне конкретный, насущный вопрос о людях с ограниченными возможностями. И этот вопрос встал рядом с другими вопросами, которые пробуждали самые разные события – от терактов над Синаем и под Питером, до пьяных выходок депутатов и мажоров.

Просто давайте вспомним самые нашумевшие, вопиющие случаи. Новосибирский мажор Марк Коньков зарезал у себя в коттедже девушку Карину Залесову. Батя отмазал сынка. В том же Новосибирске местный митрополит обвиняет поставленную оперу «Тангейзер» в богохульстве. Постановщика Тимофея Кулябина увольняют. Двое детей обстреливают из игрушечного автомата проезжающие автомобили, пока один из крутых водителей не решает проучить малыша. Экс-чиновники с подозрительной фамилией выезжает на пешеходный Арбат и набрасывается на девушку. Другая девушка, ещё более подозрительного вида и содержания, упекает за решётку парней, польстившихся на её юное тело. Обычно после этого следует что-нибудь про Рашку, где только и возможен подобный ужас.

Но вот ведь в чём дело – мажора Марка Конькова в итоге посадили почти на десять лет. На защиту «Тангейзера» вышли тысячи людей, Кулябина не посадили, он спокойно работает в соседнем театре «Красный факел», а в обществе началась дискуссия о границах веры и искусства. Крутой бизнесмен, с высот понятий поставивший на колени ребёнка, арестован. Экс-чиновнику Эрасту Матаеву грозило до пяти лет, но вышло примирение c компенсациями и извинениями. И даже Шурыгина (пожалуйста, не обсуждайте её здесь, текст ведь не о том) своими кривляньями поставила целый ряд вопросов – почему так просто посадить парня, что понимать под изнасилованием, что распутно и что нет, почему несправедлива судебная система, и всё это на миллионы и миллионы зрителей. Пошло говорение, начались столкновения, споры, а значит границы нормы начали меняться, как и начали меняться сами люди. Да, пользователям хотелось бы большего, как и хотелось бы, чтобы такие вопросы решались сами по себе, а не в ручном режиме народного негодования. Тем не менее, результат на лицо – будь ты хоть дважды крут, но за езду по Арбату окажешься под следствием. Занимался в девяностых криминалом, построил свой провинциальный бизнес, ходишь, широко расставив ноги, всё равно не смей поднимать руку на ребёнка – окажешься за решёткой. Увидал в религиознейшей (даже в исполнении Кулябина) опере Вагнера оскорбление верующих, получи многотысячную акцию протеста в центре провинции (что для провинции всегда событие).

Конечно, тут же возразят, что вот тут-то произошло не так, а вот тут никого не посадили (как в случае с Д.Медведевым или Р.Кадыровым) и потому не считается, но, смотрите, даже о бонзах тоже началось говорение. Если в середине нулевых в глазах общества дотации Чечне объективно были лучше, чем война, то теперь Р.Кадыров (хотя бы в частных разговорах, достоверной выборки, понятно, не существует) уже не так однозначен. Тенденция очевидна, она пока что бродит в низах и серединке социальной лестницы, редко-редко выплёскиваясь на тех, кто забрался высоко, но ведь бродит же, работает, достаёт. Популяция жалующихся сетевых особей как-то и не заметила, что спасать собачьи приюты уже нечто само собой разумеющееся; что заботиться о несправедливо осуждённых для общества почётное дело, а отнюдь не потворствование врагам народа; что Другой, пусть с политической, пусть с трубочистной ориентацией, не заслуживает права быть посаженным или убитым.

А ведь всё начиналось с простого проговаривания. С оспаривания нормы.

Ведь в России кое-что изменилось. Возможно изменилось фундаментально. Никогда ещё Россия не была настолько европейской и западной, как сегодня. Даже в нынешнем политическом и почти военном противостоянии читается – признайте нас равными себе, уважайте нас (можно было бы цинично добавить – как уважаете инвалидов). Это видно хотя бы из телевизионной истерики, которую обычно приводят в пример. Она ведь не антизападная, а, скорее, сверхзападная, ультразападная. К примеру, если тема шоу «свобода», то его итогом будет вывод, что «мы» пониманием свободу глубже, чем сам Запад, у нас «свободы» больше, чем там. Что наша «свобода» настоящая, а их политкорректная фальшивка. Об этом ведь весь Киселев, весь Соловьёв. А коли что-то в самих концептах критикуется, то лишь их перегибы. Мол, cвобода безусловно хорошо, но вседозволенность гей-парадов нам не нужна. А если бы речь шла о реальном антизападничестве, то дискурс росстелевидения был бы выстроен совершенно иной – ааргггх, долой свободу, все пойдём калечиться и умирать на фронты и заводы во славу вождя. Но так говорят единицы вроде Проханова. Или, если тема «справедливая судебная система», то в телевизоре все будут приводить примеры, что российские суды более справедливые, потому что здесь не дают десятки лет за секс учительницы и ученика. Тогда как антизападничеством было бы сказать – долой суды, нам нужны судилища племенных шаманов или чтобы вместо адвоката был ещё один прокурор – так надёжнее. Т.е. даже в своей пропаганде Система говорит на «вражеском» языке. Отсюда и посылание на «Евровидение» инвалида – мы говорим на вашем родном языке лучше, чем вы сами.

Ведь условные западные ценности в России не отбрасываются, как любят шутить верующие с «Лентача», а интерпретируются, искажаются и осваиваются, как целина. И первые плоды этого можно увидеть только сегодня. В девяностые-нулевые была группа интеллектуалов, которые создавали похожие дискурсы, но они повисали в пустоте – для их проговаривания просто не существовало соответствующих социальных групп. Пандусы для инвалидов? Хорошо, только вот на другой конец города пешком схожу. Там килька на пятьдесят копеек дешевле. А как в девяностые-нулевые называли гомосексуалистов? Да ведь пидорасы. А как сегодня? Господи Боже – всё чаще используют термин «ЛГБТ-сообщество»! То есть даже текстуально слова всё реже чего-то требуют, как слово «пидорас» требует дать в морду, но начинают призывать к диалогу.

И он в России идёт. Медленно, недостаточно быстро для тех, кому бы хотелось радикальных изменений, но они видны невооружённым взглядом. В центре любого крупного российского города уже почти так же, как в Европе. Только похуже. Или придите, присядьте на скамейку перед Большим театром – не отличить ведь от западных столиц. Ну, люди немного хуже одеты. Вот и всё. Даже инфернальное Кемерово в своём центре имеет пивной бар, который содержит бельгиец. Извечный вопрос русской культуры: что больше приближает к Европе – чистый общественный туалет или вывеска «Государственная Дума»? Это как у Есенина в «Стране негодяев»:

«Я ругаюсь и буду упорно
Проклинать вас хоть тысячи лет,
Потому что…
Потому что хочу в уборную,
А уборных в России нет».

Теперь чистые уборные в России есть. А Есениных нет. Не в этом ли весь фокус?

Озападнивание России сегодня очевидно более, чем когда-либо. Особенно очевидно это в момент, когда такой тезис вызовет лишь усмешку и шуточки. Это озападнивание прежде всего культурное, ценностное, этическое, а не практическое. Говоря по-марксистски – надстройка, а не базиc. Наоборот думали в девяностые – достаточно ввести механизмы капитализма и структуры рынка, как всё через несколько лет наладится. Но как-то не наладилось. А не получилось по очевидной причине – ещё с Вебера и его поздних критиков известно, что капитализму предшествовала определённая этика, что капитализм это следствие, а не причина. Вот эта западная этика сегодня и завоёвывает российские пространства.

Она вступает в своеобразный симбиоз с мягким российским авторитаризмом. Её может брать на вооружение власть, как это было в случае Юлии Самойловой или с «Бессмертным полком». Удивительное, по-настоящему творческое начинание снизу было тут же кооптировано властью, которая, накинув на инициативу юридические силки, всё равно пошла по западному пути – там ведь тоже культ не победы, но памяти. А «Бессмертный полк» – это как раз оппозиция грохочущим по Красной площади танкам. Это уже не война. Это разговор с каждой отдельной семьёй, которая кого-то потеряла в тех страшных годах. Это ведь основополагающая разница – переход от коллективной, государственной победы всей страны к частному горю и частному подвигу отдельного человека. Такого в России на массовом уровне не было никогда.

То есть можно бесконечно спорить о частностях, но важно само наличие диалога. Проговаривание буксует, но идёт. Этика начинается даже не с попытки определить, что такое хорошо и плохо, а в возможности вообще задать такой вопрос, прощупать границы нормы. И мы сегодня видим, как эта новая западная этика вступает в конфликт (а где-то в симбиоз) с российской властью, которая строится на авторитете, на спускании норм сверху. Ну, чего тут перечислять – пользователи и так привыкли пугаться очередным попыткам закрепостить мораль. Власть ещё действует по-старому, авторитарно, но уже вынуждена реагировать на темы, раздражающие общество – и пусть эти темы для власти пока не фатальны, ну кого там волнует бизнесмен средней руки или провинциальная опера, но любое проговаривание, а тем более реагирование на него, изменяет норму. А норма меняет мышление.

Многим кажется, что за властью безусловная победа, что она вырастит из населения православных бесогонов с растянутым на груди президентом, но это несущественная иллюзия – нетрудно заметить, что георгиевские люди не могут самостоятельно собраться ни во что сравнимое с теми же мартовскими «протестами» 2017 года. Это они меньшинство, а не наоборот. И когда-нибудь они тоже будут включены в новую этику как ещё один элемент разговора, что вот, смотрите, есть иное мнение, пожалуйста, господин А.Я. Полосатов к микрофону. Знаете ведь какой сегодня самый популярный формат передач на росстелевидение? Это политические ток-шоу. Если раньше они шли только по выходным, то сегодня каждый день и сразу по нескольким центральным каналам. Туда даже русофобов и американцев приглашают – смешно, конечно, но раньше и такого не было.

Можно было бы сделать оптимистический вывод: цивилизуется ведь Россия, понятие нормы раздвигается на новые социальные группы, авторитарная этика потихоньку заговаривается этикой западной. Это и грустно. Россия медленно, но верно движется к унылому теплохладному состоянию, остановить что не в силах временные крымские или сирийские флуктуации. Настоящего ценностного оспаривания всё равно не происходит – есть лишь попытка занять в существующей Системе место повыше. Чтобы оценили, приняли как равного. Вот как с Эйфелевой башней, когда у неё отключили подсветку. Что же, вполне современная, экологичная вера.

Но хочется всё равно иного. Хочется Есениных, а не туалетов.

#ПК_публицистика