1. Эта небольшая глава состоит из разрозненных, но практических мыслей и советов, которые могут пригодиться возможным грибничествам. Не стоит удивляться или бунтовать против них. На самом деле, все они вытекали из всего предыдущего трактата. Если воспринимать его всерьёз.

2. Попытки разложить современность с использованием методов, выработанных в этой современности, то есть особого языка, терминов и подходов, никогда не увенчаются полным успехом. Методы современности описательны, в них нет той глубины, которая есть в потаённом. Но о потаённом не получится говорить через цепь рецензентных учёных. В этом случае потаённое доступно только описательно и не более того. Так работают литературоведы, этнографы. С другой стороны, именно у нынешнего языка есть гомеопатическая способность к разложению современности, ведь подобное лечится подобным. И этот язык доступен, им можно научиться фехтовать. При этом никто не ставит себе цель прожить со шпагой всю жизнь, жениться на ней, завести колких детей. Но если требуется выявить то, как функционирует Спектакль или Надзор, необходимо обратиться к языку, соответствующему вызову. Увы, это современный язык, его некроз. Показать те же самые отношения с помощью языка Евфимия или понятий, выведенных им, можно, но это всегда будет граничить с калькой, насмешкой, маскировкой под пень. Евфимий использовал речь, вытекавшую из условий, сопряжённых с потаённостью, а у человека, стоящего в современности, таких условий нет. Притворяться, что состоишь в них – значит подставить под удар нечто большее, нежели желание понравиться тёмному мужику.

3. Язык потаённого, его речь – это всегда нечто ненайденное, отвернувшееся. Потаённое пребывает в позиции вненаходимости, поэтому оно может говорить о современности, а о нём оттуда же говорить нельзя. Даже имея ввиду поэтов и сновидцев, вероятно ближе всех приблизившихся к разгадке потаённого, они вряд ли исходили лишь из сопричастной ему позиции. Ухватить потаённое можно только непосредственно, иными, не буквенными и не чувственными средствами, какими – мистически неясно. Поэтому не стоит подстраиваться под потаённое, взваливая на него функции современного языка. Это всё равно что прийти в рубище на работу в офис. В чём смысл говорить о скопчестве, смаковать его ритуалы и даже прокалить в кузне похожий скребок? Потаённое имеет смысл только проживать, что и открывает человеку мощь мглистой речи. Тогда на ней можно говорить. Но тогда, вероятно, говорить и не требуется.

4. Может быть, всё ещё проще. Потаённое – это и есть бытие. Не правда ли, оно сегодня скрывается? К тому же по собственной воле.

5. Таким образом, предельно возможное говорение о потаённом – это говорение примерами, советами, образами, создание нелепостей и несвоевременных глупостей. Например, деревянный небоскрёб Сутягина. Вырезание огромного квока, который может призвать царя-сомодержавца. Убеление. Босохожество. Космос, грибы, наган. Дураки, дороги. Человек-борщевик. Создание великого компоста-освободителя. Турнир по русскому похеру. Что-то потаённое нащупал несчастный террорист Павел Горгулов, верящий, что фиалка победит машину. Потаённое было и остается тем, что можно и нужно прожить. Чем ближе человек проживается в потаённое, тем чаще он становится мишенью пользователей. Его пытаются высмеять, унизить, снять на камеру, избить, поторгать бороду, обязательно раскритиковать (хотя приглашения к дискуссии и не было), в общем, всячески умалить. Будто чьё-то простое житьё-бытье уже является чем-то раздражительным, занозой является. Хотя, казалось бы, миром давно и прочно правят бренды, а кумиром является мужик, машину на Марс запустивший, а на следующей неделе обещали революцию в игростроении и робототехнике. Всё ж у мира хорошо. Всё идёт по плану. Но откуда же такое пользовательское раздражение, почему такой занозой оказываются все потаённые жители, несчастники и тихие мечтатели? Ничему ж повредить не смогут. Приход Антихриста не остановят и даже его слуг не одолеют, а всё ж таки каждый норовит посюсторонним блаженным пинка отвесить. Что-то явно не так. Может чего боятся? Сплюнет через плечо блаженный или «помолится доскам» дурачок, а Спектакль вдруг и рассыплется. Неужто этого бояться? Или просто по рефлексу всех Акакиев Акакиевичей остерегаются всегда и везде без причин и повода?

6. Единственная и самая сложная возможность противостояния Спектаклю – это возможность быть. Человек бытующий, имеющий мочь утвердить себя, исходя из собственного положения или внешней абсолютной воли, защищён от отношений Спектакля самой жизнью. Такому человеку не придёт в голову представлять себя через систему полых образов, ибо он уже, в своём физическом теле и своей бессмертной душе, полон чем-то несравненно более сладостным и мучительным. Тем, кому повезло меньше, имеет смысл начать непосредственно проживать свою жизнь, начиная со сворачивания повседневности – отказа от «подлинного» представления себя в социальных сетях, отказа от расширяющих технических приспособлений вообще (пользовательские новинки расширяют лишь функционал рабства) и, самое главное, отказа от участия в производстве апарте. При желании у апарте можно выделить иерархию, где наверху окажутся самые внимательноёмкие пользователи, чьи высказывания множат пользовательские медиа, охватывающие уже сотни миллионов пользователей. В самом низу находится комментатор, от позиции которого, казалось бы, ничего не зависит, но именно комментатор, как основание всей пирамиды, придаёт ей устойчивость. Он конечный слой потребления, который, переварив полученные сведения, вкладывает их в возобновляющийся пользовательский цикл. Комментатор – это сапрофит, разлагающий отмёршую кожу Спектакля. Особенность апартеидной иерархии в том, что каждый её член, не исключая вершины, функционально в то же время является её основанием-комментатором, и в этом постоянном обмене ролей, когда высший вдруг комментирует низшего, создаётся иллюзия, что безвестный пользователь, строчащий очередной комментарий, когда-нибудь тоже станет влиятельным и знаменитым. Из этой посылки вытекают призывы строить свои независимые медиа, продвигать своё, правильное творчество, включаться в Спектакль на правах неперевариваемой крупы, от которой у Зрелища обязательно возопят кишки. Тогда как выход в другой стороне, там, где быть ещё означает быть, т.е. в возврате в жизнь того, что из неё оказалось вытеснено и заменено безостановочным пользовательским кружением. А для этого потребен не только аскетический (по современным меркам) дух, но и кое-что ещё. Вполне практическое и достижимое.

7. Требуется побороть желание высказаться. Молчание красноречивее всяких слов. Любое высказывание ограничивает, связывает, а молчание длит, подготавливает к врубанию. Спектакль физически не может молчать, ему требуется высказываться, причём высказываться сенсационно, превращая свинец в золото. Сенсационность апарте привлекает к его раздебнению пользователей, спешащих погреться в радиоактивном излучении псевдособытия. Каждый день актриса говорит то, чего не должна говорить актриса, а политик пробалтывает то, чего никак нельзя проболтать; учёные открывают то, чего никак нельзя было открыть, а писатели пишут то, чего никак нельзя было написать. Гримасничая, Спектакль вымучивает событие, причаститься которым необходимо, чтобы не потерять актуальность. Тогда как её-то и нужно потерять. Не стоит реагировать на апарте. Стоит молчать. Даже критика конкретных высказываний, указывающая, что прозвучавшая речь спекулятивна, глупа, бессодержательна, ещё сильнее раскручивает апарте. Оно радо пинку. Лишь бы увеличить скорость, лишь бы задеть побольше участников. По отношению к апарте и Спектаклю следует занимать позицию невключённости. Не комментировать его события, не разбираться в его актёрах, не делать того, что смазано встанет в механизм Зрелища. Невключённостью обладают не только люди, живущие натуральным хозяйством вдали от моментальной коммуникации, но и те, кто бытует посреди Спектакля. Одним из таких людей был Че Гевара, чей красно-чёрный образ стал одним из символов современности. Об этом часто и очень насмешливо говорят, хотя произошедшее можно расценивать и как посмертную месть человеку, с которым уже ничего не сделать. Че Гевара стал последним революционным лидером, в искренности которого не приходится сомневаться. С этим согласны даже его противники. В нём не найти порочащего изъяна, все его недостатки вполне человечны, а со временем так и не вскрылось что-либо сексуальное, купленное, психическое. То, что случается со всеми сегодняшними лидерами, с Че Геварой не случилось. Че Гевара успел стать первым католическим постсвятым, что находит подтверждение в некоторых латиноамериканских местностях, где он превратился в атрибут религиозного культа. Здесь-то и кроется феномен его популярности – он родом не из Спектакля, а из религиозной уверенности, что в мире должны присутствовать непорочные горячечные люди, способные отдать жизнь за то, во что верят. Это отделило команданте от левых идей и предопределило его коммерционализацию, но к самой жизни Че Гевары, самим поступкам просто не подкопаться. Их можно оценивать как правильные и неправильные, ошибочные или верные, неудачные (без всякой успешности), но в том, что они предпринимались с честной, искренней позиции сомневаться не приходится. Именно честности и искренности так не хватает Спектаклю. Сталкиваясь с ними, он начинает мелко хихикать и искать гадости про анус, растленных детишек и поцелуи ниже пупка. Спектакль хочет показать, что все люди похожи на всех людей, среди них нет отличий: каждым движет скрытый порок, который Зрелище готово милостиво одарить искупительным брендом. Но люди не одинаковы. Люди разные. И среди них встречаются те, кто не отслаивается, если их потереть.

Под корень (Потаённый трактат)

8. Находясь в условиях метрополии и полупериферии, самые разные революционеры второй половины ХХ века убивали чиновников, военных и полицейских. «Монтонерос» убили тысячи человек, а в 70-х Италия вверглась в уличную полугражданскую войну. Похищались государственные служащие, главы корпораций, их дети и животные – полицейские, журналисты. Но результата не было. Требовалось что-то иное. Выход случайным образом нашёл танцующий хиппи Чарли Мэнсон. Его «Семья» убила жену и друзей режиссёра Романа Полански, чем неожиданно и вопреки собственным мотивам нанесла удар по человеческому измерению Зрелища. Резня, вдохновлённая Мэнсоном, показала, что расправа с медийными персонами, хозяевами звёзд на аллеях, говорящими головами из телевизора, оскороносцами, моделями, в общем, со всеми пользовательскими кумирами, гораздо эффективнее, чем атака на государство. Спектакль очень болезненно воспринимает такие действия. Он их даже не коммерционализирует, а демонизирует, справедливо указывая на невинность жертв. Как пример – во Франции на 2018 год до сих пор сидит знаменитый террорист Карлос Шакал, совершивший гораздо более страшные вещи, но его не вспоминают так часто, как Чарли Мэнсона. Да, это в том числе пользовательские отношения, предвестником которых был сам Мэнсон, но он же при этом создал из поганок своё лунное грибничество. Если представить скоординированную атаку на представителей апартеидного Спектакля, то она, может быть, и будет им восприята, но хотя бы поубавит его пыл. В конце концов, атака на госслужащих в логике революционного насилия была продиктована тем, что они являются медиумами власти – охраняют и нападают, распространяют и поглощают – а если сегодня власть отслоилась в руки медиа-жрецов, почему их нельзя поставить под удар? Они же замещены в тех же доминирующих отношениях власти, что и какой-нибудь майор. Хочешь навредить Владимиру Путину? Бей по Софии Ротару. Если подловить за углом Филиппа Киркорова, в страхе проснётся Сурков. Это, конечно, не изменит динамику производства и не изменит мир, но он и до этого не очень-то горел желанием меняться.

9. Не стоит чураться преступлений. Дело не в их славности или греховности, а в том, что это своеобразный памятник людской непримиримости, которая во всех эпохах и при всех Надзорах показывает неизменную решимость нарушить границы дозволенного. В природе преступлений слишком часто видят гниль, жёлтую человеческую корысть, но в ней же содержится горделивая человеческая дерзость, позволившая смельчакам шагнуть как в охраняемые частные владения, так и в холодный космос.

10. Как можно бороться с состоянием пользователя? Представим организацию, которая задалась целью воздействовать на пользователей террором. Будет ли обладать сгущённое насилие сильным терапевтическим эффектом? Нет, потому что насилие, сжатое в концентрированный акт (в отличие от атаки на конкретные узлы Зрелища), станет проявлением наглядности, неким опасным аттракционом, который трагически сломался, но пощадил выживших. Этот кровавый слом будет пониматься, как случайный разрыв жизни, которая прервалась так нелепо и вдруг, что пользователя это не испугает и даже не впечатлит, а лишь убедит в правильности прежнего существования. Любой взаправдашний теракт тут же включает сотни окружающих камер. Пользователи, мимо которых пролетела шрапнель или промчался грузовик, спешат запечатлеть то, как преобразилась материя. Раз за разом мы видим зрелище, превосходящее по своей силе оторопь теракта: средь искалеченных, поломанных людей снуют очевидцы с камерами, которые снимают, снимают, снимают, будто это может оказать первую помощь. Ещё один довод против пользователя: как нужно мыслить, чтобы, оказавшись вдруг средь разодранных в мясо людей, среди криков боли и вываливавшихся кишок, догадаться включить камеру? Это же просто невыносимо. Пользователь, столкнувшись с насилием, стремится вырвать его из настоящего и растянуть в процесс, который можно будет пересмотреть в старости. Теракт поглощается пользовательскими отношениями, разносясь по венам моментальной коммуникации. В том его сила и его же слабость. Иными словами, теракт всегда убивает людей, но производит пользователей.

11. Представим следующее: некая группа людей похищает из электрички зазевавшегося пользователя. Точнее – похищает из одержимого программного процесса, в котором залип пользователь. Пользователя доставляют в некое помещение, где оставляют наедине с собой. Никто не бьёт пользователя и не издевается над ним. Его просто отрывают от держащих его брендов, и помещает в среду, свободную от одержимости. В ней может быть даже вполне комфортно: еда, мягкая кровать, тепло. Только никаких брендов. Никаких моментальных коммуникаций. Вместо этого просторная комната с книжным шкафом, верстаком, музыкальными или слесарными инструментами. Что будет с пользователем, преодолевшим первоначальный, естественный ужас похищения? Он придёт в ещё больший ужас – вокруг, не смотря на сносные условия существования, нет никакой возможности существовать. У пользователя больше нет возможности делиться собой с брендом и усиливать себя за счёт него, не с кем коммуницировать, нечего обновлять. Больше не прочитать статью о саморазвитии. Пользователь оставлен наедине с собой. Это даже не похищение, а лечение, подобное лечению наркомана. И пользователь, как и наркоман, обязательно пройдёт через все муки выздоровления.

12. Современника трудно отговорить от демонстрации себя. Отсюда жажда камеры, включённости, обозреваемости, вечная представленность всего всему. При желании можно этому подыграть. К примеру, в 2018 году южный российский город Сочи неожиданно накрыла песчаная буря. Улицы города заволокло красно-жёлтым туманом, который сёк глаза. Событие для Сочи само по себе удивительное, но как превратить его в действительное событие, которое бы всем запомнилось? Собрать группу единомышленников, замаскироваться под арабов, вооружиться макетами автомата Калашникова и выйти на улицы, прямо в пыльную бурю, потрясая муляжами и выкрикивая бессмысленную гортанную тарабарщину. Это был бы акционизм. В мирный город Сочи откуда-то из-под Дейр-эз-Зора принесло исламистов. Это было бы смешение контекстов, сминание городской архитектуры – оставаясь видимой, она хранила горожан от хаоса, что творится на южных рубежах, но, будучи сокрытой песчаной бурей, растворила границы и сквозь них проникли Чужие. Это бы акция напоминание, акция, которая бы развеяла морской флёр курортного города: жуткое рядом, оно всего лишь огорожено, но если растворить эти ограды – растворить не как ворота, а как плесень – хтонь становится ближе. Дело наверняка бы кончилось не так потешно, как кончается всякий пользовательский акционизм. Возможно, всё бы кончилось стрельбой и сроками, но ведь искусство требует жертв.

13. Шатунство и шатуны представляются теми понятиями, которыми можно описать беспокойную спорадическую жизнь. Шатуну чего-то не хватило, его не устраивает родная берлога, он выбрался и бродит, голодая по смыслу и набрасываясь на то, что его может насытить. Шатун фигура практической озлобленности, он занят поиском корма, но этого корма нет, всё современный неоновый снег, и шатун голодает, ест себя желудком. Это напоминает отношение к современности тех людей, которых не устраиваются компромиссы. В истории это Лбовщина, это эсер-максималист Михаил Соколов по прозвищу Медведь. Двухметровый блондин-богатырь, который был также страшен наружностью, как и душой. Единственное, что интересовало Медведя в его последний двадцать шестой год – как убить побольше чиновников и приблизить революцию. Вероятно, Медведь один из самых жестоких и успешных русских революционеров, под чьим руководством прошла самая крупная экспроприация в российской истории. Важное отличие шатунов в том, что для них не бывает своих. Они могут пожрать тех, с кем водили мнимую дружбу. Шатуны – это предельное беспокоящее одиночество.

14. Ожидание зачеловечества можно заменить неизбежностью превращения в компост. Независимо от того, будет ли чья-то деятельность успешной или неуспешной, всех ожидает участь компоста. Богатый и бедный, красивый и уродливый согласно великому вселенскому уравнению превратятся в равновесный прах. Вера в постчеловека, который нарастил конечности или заимел алюминиевую печень, суть желание беспрестанно продолжать человека в новом качестве. Главное длиться, не рассыпаться в землю, продолжая группировать атомы. Это боязнь вернуться к тому, из чего человек был извергнут. Великий страх окончиться. Компост снимает эту фобию: упав в него, человек превращается в пищу для чего-то нового, того, что может прорасти повсюду. Можно даже предположить, что человек и был нужен, чтобы, расплодившись, создать огромную, многомиллиардную компостную кучу, из которой действительно возникнет венец природы. Кстати, вполне вероятно, что он будет похож на гриб. Компостные отношения могут быть не только эсхатологическими, но и весьма практическими. Собственно, любой интеллектуал представляет собой нечто вроде компоста: он начитывает множество текстов, от пособий по рыбалке до азиатской поэзии, на перепревании чего может вырасти что-нибудь уникальное. Компост – это единственная владеемая вещь, которую нужно приумножать. Чем больше и гуще компост, тем больше шанс, что изнутри человека что-то да прорастёт, а если не прорастёт, человек сам станет частью большего компоста, который также может родить что-нибудь небывалое. Тем самым маленькая личная неудача становится частью грядущей большой победы, а проигрыш крохотного грибничества обязует приход великого Грибника.

15. Ещё одна практическая цель – создание сети влажных убежищ. Мир, предшествующий современности, имел уголки, где можно было спрятаться. По-сесветному таких клочков либо нет, либо почти не осталось. Разведано, колонизировано, отснято, отслежено почти что всё, а ведь Надзор не дошёл ещё даже до каких-нибудь насекомых-шпионов, собирающих информацию о партизанах прямо у них за шиворотом. Попав под внимание Надзора грибнику негде скрыться. Он уже наследил в Сети, оставив в моментальной коммуникации экскременты своих предпочтений. Поимка выглядит неизбежной и эта неизбежность зачастую останавливает от того, чтобы нарушить мерцающую границу Спектакля. Человек (а он ещё встречается) чувствует себя подотчётным невидимому Надзору, он весь прозрачен и на виду. Иному человеку хочется тени, хочется залезть под корень и переждать. Все мы сегодня немного Цинциннаты. Грибничествам целесообразно начинать свою деятельность с заготовки убежища, такого скрытого места, где можно находиться, будучи при этом ненайденным. С учётом неосвоенных пространств (особенно российских) это не только всевозможные зимовья, схроны, землянки и избушки, но и то, что маскируется под повседневность. Отдалённая ферма может укрыть у себя беглеца, который всегда сможет обеспечить на ней своё пропитание. Имея такие укромные убежища, не становящиеся точкой сбора грибничества, а предназначенные для сокрытия его плодов, в мир бросается маленький якорок. Что-то стало заземлено. Можно растянуться во весь непрозрачный рост.

16. Следует обратить внимание на мировые воды. Океан – последняя территория неизвестности и свободы на планете Земля. Речь не только про его вертикальное измерение, хотя и оно таит немало важного, а про вполне географические широты и меридианы. В конце 2017 года не так далёко от Аргентины в океане пропала подводная лодка «Сан Хуан». Развитые страны отрядили на поиск субмарины самые совершенные технические средства, были обследованы тысячи квадратных километров, но никто так и не смог обнаружить судно. Подлодка со всем экипажем пропала, будто её и не было. Ещё ранее, в 2014 году, над Южно-Китайским морем пропал малазийский самолёт. В волнах бесследно исчез 239 человек. Самая масштабная в истории авиации поисковая миссия не дала никаких результатов. Оба события немедленно попытались перевести в конспирологическую плоскость, но эти события именно что природные и случайные: мировые воды ещё способны поглотить человека. По данным Международной морской организации на 2014-2015 гг. по морям снуют около ста тысяч судов разной величины и назначения, не считая утлых рыбацких лодок (их насчитываются четыре миллиона). Около 90% всего товарооборота идёт через моря, и торговые маршруты обрастают алчущими ракушками. В отрасли заняты десятки миллионов человек, и эти люди образуют волнующее морское множество. Оно вообще или почти неподотчётно Надзору. Это не только пираты, контрабандисты и браконьеры, но работорговцы, парии, целые города-атоллы, переселенцы, преступники бытовые и политические, мошенники, авантюристы всех мастей. Где в океане видеокамеры? Кто будет заниматься расследованием преступлений? Какая юрисдикция, ведомство? Любую улику, будь то улов, тело или само судно, проще простого отправить на дно. Не могут найти даже пассажирский самолёт, даже подлодку. Тем более никто не найдёт богача, вдруг пропавшего на своей яхте или перевернувшийся баркас с мигрантами. Море – последняя территория человеческой свободы.

17. Важно понимать, что цель потаённого не в приобретении инакового манящего статуса, а в неучастии или хотя бы в обесценивании статусных отношений вообще. Соответственно, нужно не изобретать конкурентный контркультурный товар, а отстать в сторону, скрыться, затаиться под корнем, дышать через уши, не продолжаться и не продолжать. Нужно перестать. Но не в знакомом побеге от необходимого боя, а в противоборстве с современным миром и человеческой неизменностью. Лучше всего эту амбивалентность выразил Григорий Сковорода. «Мир меня ловил, но не поймал», – сказал странствующий философ.

18. Писатель Сергей Довлатов заметил, что каждый день нужно задаваться вопросом, а не говно ли я? Так вот – нет, уже не нужно.

19. Интересно было бы ввести личное правило, позволяющее владеть только тем, что за раз можно унести на себе. Это бы показало цену вещам и отсеяло ненужное, чем немножко ослабило бы силу товарного фетишизма. Во всяком случае, предание гласит, что женщины могут с честью воспользоваться этим правом.

20. Желанным обществом является такое общество, где ценностью обладали бы только три вещи: корова, книга и автомат.

21. В идеале средства к существованию нужно добывать нищенством или разбоем. Так гласит одна известная заповедь. Этически вопрос труда и работы обычно решается отделением одного от другого. Работа нечто имманентно рабское, неправильное, а благородный труд освобождает и создаёт ценности. Утопическое разделение было необходимо, чтобы хоть как-то оправдать свою университетскую должность, откуда частенько и происходило такое обоснование. Напротив, корневая анархическая мысль утверждает, что это просто софизм, никакой разницы между трудом и работой не существует. Вместо того, чтобы заняться ещё одним спором, можно вернуться к благословенной простоте нищеты и разбоя. Это идеальный способ заработка для любого грибничества, где нищету и разбой следует понимать как можно более широко. Нищета – выспрашивание средств к существованию, обусловленная ничтожностью просящего. Оно может протягиваться от паперти до Леона Блуа. Разбой – вооружённый отъём средств существования, обусловленный ничтожностью ограбляемого. Естественно, что это не должен быть труженик, просто обладатель достатка, слабый или беззащитный человек. Грабить необходимо того, кто сильнее. Не только по той романтической идее, что ему должно за что-то воздастся, но ещё и потому, что у него тупо больше. Упоительная стихия разбойничества стоит того, чтобы хотя бы раз испытать её. Это страсть освобождения, безобразная оргия стыда и насилия. Не зря Надзор так жестоко карает это преступление. Естественно, что способы заработка не ограничивается «нищетой и разбоем». Это идеальная форма добычи, доступная немногим. Грибник или грибничество могут сконцентрироваться на теневом секторе. Помимо всем известных позиций, доход с которых давно поделен, это могут быть те же грибы, сбором или контрабандой которых вполне можно добыть себе хлеба. Способов великое множество. Главное, чтобы они не превращались в рутину, оправдывающую свою мелочность криминальным налётом.

22. Можно придумывать сложные художественные практики или обложиться книгами, но, в сущности, ничего из этого не заменит любви, доброты, помощи, прощения. Необходимо найти сердечного друга и такую же сердечную любовь, которая бы основывалась не на общности интересов, когда за любовь друг к другу принимают любовь к одинаковой музыке, а на чём-то большем, нежели каждый из любящих. Даже плакучая неразделённая любовь – счастье. Она отводит человека от повседневных горестей его, от язв и мармелада, заставляя душу алкать, вестовать, кручиниться и тем подвигает человека нечто к большему, нежели он испытал бы, если бы имел неразбитое сердце.

23. Ни в коем случае нельзя забывать и о простом сборе грибов. Это прекрасная мирная затея, одновременно полезная и душеспасительная. Уединение, добыча пищи, приключения, пробы и ошибки, открытия – сбор грибов является зачином для основания возможного грибничества. Это как маскирующая сеть, наброшенная на Надзор – ведь лесу можно не только собирать грибы – так и проверка для своих. С помощью грибов в любом обществе можно найти единочувствующих и отсеять (исцелить) тех, кто является пользователем. На примере мицелия Грибничий может разъяснить как идею грибничества, так и указать на существующее потаённое измерение. Грибы агентны к превращению в оружие, еду, объект эстетики, дурман. Каждый найдёт в грибах что-то своё, а будучи вместе в грибах возможно найти вообще всё.

24. Путешественник Степан Крашенинников записал следующий случай: «Служивому Василию Пашкову, который часто в Верхнем Камчатском и в Большерецком на заказе бывал, велел мухомор у себя яйца роздавить, который, послушав его дни в три и умер». Неожиданным образом мухомор связывается с русским скопчеством (в данном случае скорее с всмятчеством). Но бояться вкушать мухомор не стоит. Его нельзя профанировать, ибо среди тех же русских не зафиксировано какого-либо культа, связанного с мухомором. Его знали и ели (И.Бунин, «Косцы») в простонародье, ели для сытости и, вероятно, чтобы побалдеть. Сам по себе красный мухомор (Amanita muscaria) вполне съедобен. Достаточно два раза отварить его по десять минут и гриб можно употребить без всякой опаски тошноты. Но даже в сыром, а тем более в сушёном виде красный мухомор вполне безвреден. Amanita muscaria содержит иботеновую кислоту, мускарин и мусцимол. Иботеновая кислота одновременно ядовита и психоактивна. Именно она вместе с мускарином и служит причиной отравления человека. Эти субстанции расширяют сосуды, вызывают потоотделение и слюнотечение, затрудняют дыхание, могут спровоцировать понос, но чтобы умереть от этого, нужно съесть невообразимое число мухоморов. Такой же байкой служит мухомор пантерный (Amanita pantherina), который действует сильнее, нежели красный тёзка, но вряд ли сумеет убить человека. В пантерных грибах содержание мускарина несравненно выше, а кроме того есть алкалоиды скополамин и гиосциамин, которые содержатся в белене и делают её такой ядовитой. Не рекомендуется вкушать больше четырёх пантерных шляпок за раз. А вот мухомор вонючий (Amanita virosa) или бледная поганка (Amanita phalloides) гарантировано отправят незадачливого сборщика в сети небесного грибничества. От мухомора понадобится только шляпка (точнее три-пять миллиметров мякоти под её кожицей). Ножку собирать не нужно. Собирать стоит молодые, ещё не раскрывшиеся мухоморы, ибо «блины» при сушке, скорее всего, сожрут червячки. Собранные грибы необходимо почистить. Соскребите с них грязь и листья. Протрите влажной тряпочкой. Ничего страшного, если исчезнут белые крапинки. Существует заблуждение, что только в них содержится галлюциноген мусцимол, хотя это всего лишь остатки покрывала (velum), защищающего в молодом возрасте тело гриба. Сушить шляпки можно на солнце, над костром или в духовке. Под действием температуры иботеновая кислота декарбоксилируется в мусцимол, поэтому сухой гриб не вызывает такого сильного отравления, как сырой. Сырые мухоморы практически гарантировано вызовут головокружение и рвоту. Самый лучший способ сушки самый же естественный (на солнце). От долгого хранения мухоморы теряют свои свойства. Существует много рецептов употребления мухоморов в галлюциногенных целях. Всегда всё зависит от человека, от его настроя, от конституции тела, от самих грибов. Подходящим более остальных рецептом можно считать следующий. Заваривать пол-литра грибного отвара из трёх-четырёх шляпок. Если вкус вызывает тошноту, в настой можно добавить травяную отдушку. Заливать грибы нужно не кипятком, а просто горячей, уже подстывшей водой. Пить настой нужно вприкуску с четырьмя-пятью сушёными шляпками обычных размеров. Можно больше. Можно совмещать пантерные мухоморы с красными. Можно творить. Не существует какого-то общего рецепта, который подойдёт всем без исключения. Как и не будет однозначного результата. Мухоморное – это одна из немногих свободных галлюциногенных галактик, которая только ждёт своего исследователя. Мухоморы не являются наркотиком, не веселят и не развлекают, а, скорее, наказывают и унижают. Мухоморы – это чистое поле экспериментов.