1. Описывая современность, не стоит усердствовать. Можно дойти до той степени отчаяния, что всякое усилие и всякое действие покажутся бессмысленными. Достаточно с неё того, что современность – это историческая ситуация, не имеющая мочь создать событие, которое бы её изменило. В безсобытийной канве осуществляется соревнование брендов, в мелкой детонации которых копошится протест. Экономика расширяется производством брендов, чья толкотня придаёт апартеидному Спектаклю его провокационный лоск. В нём всё неистинно, всё прервано и переврано, но, что самое невероятное, это понимание не является камнем, разбивающим кривое зеркало. Существование Спектакля не является тайной, у него много имён и про него есть много свидетельств. Параметры Спектакля в целом разделяются пользователями. Это особая порода людей, которые попали под одержимость брендами. Пользователи не живут, а длятся, вполне довольные тем мнимым могуществом, которое им придаёт сростка с любимой маркой. В той или иной степени эти процессы свойственны всей планете, не просто отдельным регионам с развитыми производственными отношениями, но всей ойкумене целиком. Это связано с характером моментальной коммуникации, позволяющей сравнительно бесплатно и мгновенно обмениваться данными, как и подключаться к каналам распространения брендов. При их концентрации в странах управляемых подчёркнуто авторитетно, т.е. в силу личной воли, слабо или вообще не связанной институализированными законами, может возникнуть филиал глобального протестного бренда. Он сокрушает периферийную государственность, снимая авторитетные барьеры перед бесконтрольным проникновением на рынок коммерческих брендов. Пользователи всех мастей спят и видят, как бы поучаствовать в протестном бренде, ибо он выражает не политическую, а стилистическую позицию, конвертируя привлечённое внимание во вполне реальные социальные привилегии. Псевдопраздничное карнавальное множество является той легитимной формой экзистенции, приобщение к которой позволяет прикоснуться к истинному бренду мира сего. Вместе с тем, до сих пор существуют группировки и идеи, описывающие себя как то, что противоположно современному миру. Якобы, они имеют мочь создать событие, которое бы направило вектор истории в иную сторону. Да... и всё-таки они существуют.

2. Говорить о противостоянии современности можно тогда, когда оспариваемое состояние подвергается основоположной критике. Сомнению, выявлению и разрушению должен подвергнуться не внешний аспект Системы, а её ядро. Сущность этого основания видят по-разному. Критикующие методологические позиции можно разделить на две большие группы: революционные и традиционные, хотя, по сути, они обе маргинальные. При этом ни одна из них в действительности не имеет под собой той площади, развернувшись на которой можно набрать достаточную скорость, чтобы сокрушить негативный порядок. Площадь позиции настолько незначительна, что на ней едва удаётся стоять, хотя оттуда по-прежнему раздаются весьма громкие инвективы. Стоит заметить, что это состояние или, точнее, стояние, больше характерно не для метрополии и не для совсем уж окраин, а для серединки, для мировой полупериферии. Она испытала колоссальное влияние метрополийной культуры, насытилась и пострадала от неё, потому переживает умственное пограничное состояние и социо-культурный раскол. Это мнимо неопределившиеся регионы, ещё сохраняющие остатки прежнего разномыслия. Иногда там ещё что-то вспыхивает, но не горит, хотя этой вспышки оказывается достаточно, чтобы разглядеть истекающий ужас современности. Среди расколотой молодёжи бродит достаточное число разнообразных идей, которые с завидной регулярностью пытаются быть восприняты в качестве лука и булавы. Кто бы ещё сказал, что ими бесполезно воевать против танков и брендов.

Под корень (Потаённый трактат)

3. Итак, что такое революция? Революция означает поворот, движение, которое только началось и уже заканчивается, из-за чего разглядеть его бывает очень сложно. Революция – это быстрое и качественное изменение Системы. Революция может быть культурной, как у Мао; экономической, как в случае неолитического производственного перехода; политической, как в 1917 году. Во всех случаях быстро и качественно был пересмотрен какой-то сегмент имеющейся Системы. Даже в случае Неолитической революции то, что произошло за несколько тысячелетий, было молниеносным рывком по сравнению с предыдущим человеческим опытом. Революция в короткий срок изменяет сущность какого-то понятия или состояния. Теоретик истории Райнхарт Козеллек указывал, что революция связана с изменением границ темпоральности, когда социальный взрыв калечит привычную смену поколений и линейную передачу опыта. На стыке противоречий возникает что-то принципиально новое, которое только и может сдержать революционную потенцию. К примеру, религиозные войны в Европе смогло прекратить только государство абсолютистского типа, которое провело разграничительную границу между моралью и политикой. Образовалась публичная сфера, которую со временем заняла буржуазия и которая, опять же, со временем абсолютистские государства уничтожила. Критика, которую буржуазия высказывала с помощью великих просветителей, была чем-то невероятным: государство критиковала не корпорация, не конкретно церковь, не часть аристократии, а самые разные люди, входящие в публичное пространство, которого до Нового времени в Европе не существовало. Эта критика, в т.ч. критика современности, которую требуется преодолеть, порождает определённые ожидания. Райнхарт Козеллек назвал это «горизонтом ожидания», т.е. связкой времён, когда субъект прошлого начинает ощущать присутствие образа будущего. В случае критиков современности, они ждут, что она когда-нибудь всё-таки разрешится, но горизонт ожидания никогда до конца не приоткрывается и может в принципе не приоткрыться. Горизонт ожиданий всегда связан с предсказаниями, пророчествами, предвидениями, прогнозами, мечтаниями, гаданиями, т.е., во-первых, он может вообще не оправдаться, а во-вторых он связан с некой трансцендентальностью. Горизонт ожидания верующего – постоянное ощущение тотального конца Вселенной и её нового всезажжения под новыми звёздами. У атеиста, чтобы он не говорил про то, что распадётся на нейтроны и станет голубой звездой, такого ощущения, как постоянной сопутствующей мысли просто нет – его горизонт ограничен настоящим и ближайшим, весьма предсказуемым будущим. Это опять возвращает к тематизации событий на природные, стихийные, исторические и трансцендентальные. Только горизонт ожиданий, заточенный на трансценденцию, может по-настоящему вызвать революционное событие. Поэтому все революции, работая с грубой материей, рядятся в сияющие теологические одежды.

4. Стандартный историк М.Малиа в работе, получившей название «Локомотивы истории: Революции и становление современного мира» находит феноменологический корень революций в милленаризме и средневековом христианстве: «Революция продолжает Христианство и противоречит ему. Она есть наследница Христианства и в то же время его противница». Ведь поначалу революции (точнее «полуреволюции») не были политическими. Они были религиозными, антицерковными, как у разного рода еретиков, гуситов и лютеран. Французской революции предшествовала напряжённая работа таких интеллектуалов, как Руссо, Монтескьё и Вольтер, вырабатывающих политические и правоведческие теории. Что предшествовало более ранней Английской революции? Люди размышляли о теологических вопросах. Политическая мысль в духе Локка и Гоббса возникла по ходу Английской революции и после неё. Формирование политических идеологий в Англии XVII века показано в книге британского историка Квентина Скиннера «Свобода до либерализма». Скиннер доказывает, что во времена Английской революции т.н. неоримские авторы (вроде Джеймса Харрингтона) полемизируют с принципом «либерализма», который утверждает, что сила или угроза применения силы – это единственная вещь, нарушающая индивидуальную свободу. Неоримляне возражают, что жизнь в состоянии зависимости уже является ограничением, даже если при этом никто напрямую не угрожает индивиду: «Можно сказать, что неоримский и либеральный варианты свободы воплощают конкурирующие стандарты автономии. С точки зрения либералов, воля автономна, если ее никто не принуждает; с точки зрения неоримских авторов, волю можно назвать автономной только в том случае, если она свободна от опасности принуждения». В конце работы Скиннер добавляет, что в современности неоримское понимание свободы полностью заменено свободой либеральной и предлагает над этим подумать. И действительно можно заметить, что такое понимание свободы является движетелем не просто протестного бренда, желающего сбросить видимое принуждение, оставив при этом саму основу возможной репрессии, но и многих «революционных» сил. Мысля в логике концепта, имеющего хилиастические и милленаристские корни, революция при этом остаётся такой же поверхностной, как круги на воде.

5. Одним из измерений революции, чающей освобождение от бед современного мира, является революция национальная. Европейские и послесоветские пользователи соответствующих брендов полагают, что приведение общества к национальной константе может что-то существенно изменить. Национализм – это обретение народом политической субъектности, в ходе которой народ становится нацией, а власть – представительской. В феодальном обществе источником суверенитета являлся монарх. С началом Нового Времени активизируется борьба за суверенитет – подросшая буржуазия пытается отобрать его у аристократии. В итоге ей это удаётся в ходе двух важнейших событий: Американской революции 1775-1783 гг. и Великой Французской революции. То есть хронологически национализм стал политическим движением в последней четверти XVIII века, когда горожане в ходе вооружённой борьбы завоевали себе право суверенитета. Отныне их интересы представлял не монарх и аристократия, а они сами через систему выборов. Нация – это народ, осуществивший своё политическое представительство. Отобранными у аристократии привилегиями стал обладать народ. К примеру, 20 апреля 1792 года Национальное собрание Франции объявило войну Леопольду II, императору Священной Римской империи. Так впервые в человеческой истории была объявлена война от имени нации, обладающей суверенитетом, то есть возможностью создать чрезвычайную ситуацию, которой бы подчинились другие. Революционная экспроприация национализма коснулась и языка. В энциклопедии «Британника» начала XIX века джентльменом называли нетитулованного дворянина, обычно младших отпрысков феодалов. Таков был смысл слова, начиная со Средневековья, хотя в обиходе Нового времени джентльменом называли обеспеченного человека, не имеющего потребности в заработке. Но уже к середине XIX века в той же «Британнике» к определению добавляется, что джентльменом из вежливости ещё называют утонченного, порядочного человека. Если во Франции народ распространил на себя аристократические привилегии снизу и в ходе революции, то в Англии этот процесс был более плавным и продвигался сверху. Процесс национализации активно шёл в XIX-XX вв. и к ХХI практически завершился, оставив за бортом немногих несчастных вроде басков или курдов, которые действительно могут вложить в национализм революционное содержание, ибо эти народы ещё не достигли политической субъектности. Большинство других народов эту стадию уже прошло или проходят. По этой причине феномен национализм сегодня так хорошо описан. Множество исследователей второй половины ХХ века, таких как Эрик Хобсбаум, Энтони Смит, Мирослав Грох, Бенедикт Андерсон, Эрнест Геллнер и др., даже не столько описывали национализм, а подвели его исторический итог. Находясь на позиции национализма сегодня невозможно совершить что-то революционное. Ведь принципы национализма в метрополии и полупериферии уже воплощены – народ обрёл «субъектность». Сегодняшние попытки революционизировать национализм подобны попыткам возродить каменные орудия в эпоху железа. Это и по смыслу похоже: националисты предлагают миру вернуться в уютные гомогенные пещеры. Национализм имеет революционный смысл в условиях, когда народ не имеет политической субъектности (как у палестинцев и тибетцев), но не в условиях, когда он эту мнимую субъектность получил.

6. В сущности, националистов устраивает сам базис современного мира: политическое представительство, система сложившегося производства, которое предлагается немного подправить, существующий способ высказывания, идея прогресса, времени и т.д. При этом националисты предлагают лишь подрихтовать сложившиеся отношения: вернуть из наднациональных структур больше субъектности, возвести на границах заборы повыше, ввести большие ограничения на приток мигрантов, проводить более жёсткую культурную и национальную унификацию и т.п. Если в XIX веке националистические движения чаще всего являлись демократическими и республиканскими, следовательно, революционными по отношению к аристократии и монархии, сегодня националистические движения, скорее, более правые и консервативные. Они предлагают сменить курс корабля, ибо управление судном захватили культурные диверсанты. Они навязали людям определённую, понимаемую негативно систему взглядов, которую срочно требуется изжить. Это система позитивной дискриминации, оголтелого феминизма, толерантности и мультикультурализма. Она фиктивна, необоснованна и держится на кончиках марксистских перьев. Притом природа этих понятий вытекает из сущности самой национальной организации и производственной системы капитализма. Она утвердилась с Французской революцией и идеей Жан-Жака Руссо о том, что власть должна основываться на общей воле. В основе общей воли находится согласие воль частных, но это не просто сумма отдельных воль, а частная воля, стремящаяся к общему благу. Но так как по своей природе частная воля стремится к исключительности, то, чтобы она же стремилась к чему-то общему, необходима направляющая государственная власть. Общая воля отказывает какой-то группе в привилегиях и стремится к социальному равенству на основе приведения частных интересов к интересам общим. На практике это выражается в откреплении прав и свобод от сословий и их субсидарное распределение в обществе. Понятие «субсидарный» здесь следует понимать юридически, как дополнительную ответственность другого лица помимо ответственности должника. В случае нации – это гражданская ответственность каждого за каждого, слагаемая в общей воле. Так прописано в шестой статье «Всеобщей Декларации прав человека и гражданина» 1789 года: «Закон есть выражение общей воли». Так в мир пришло понятие национализма, не имеющего над собой другой власти, кроме самого себя. Так в мир пришло понятие естественных прав, от рождения присущих человеку. Французские революционеры не планировали уравнивать гомосексуалистов в правах с гетеросексуалами, но интенция, заложенная Французской революцией, была направлена на постепенное уравнивание всех со всеми. Вектор самой ВФР – это борьба с сословными привилегиями; затем, когда те были уничтожены, стали уравнивать бедных и богатых. После нивелировали разницу между этносами. Далее, когда пришёл ХХ век, началось уравнение мужчин и женщин, которое завершилось лишь после ВМВ. Под конец, в 60-70-х гг., когда никаких других больших неравноправных групп не осталось, к общей воле стали приводить маргиналов. Самые известные маргиналии – это расовые меньшинства, которые к концу ХХ века оказались включены в общую волю «национальных» государств. Но логика, заложенная Американской и Французской революциями, требует постоянного расширения пространства «свободы». А кого можно уравнивать в ХХI веке, когда расовые, межполовые, социальные, национальные противоречия вроде как «сняты» или снимаются в процессе? Поэтому система Спектакля с помощью апарте начинает изобретать бесчисленное множество маргинальных пользователей, которым можно продать основу их экзистенции – бренды. Они необходимы для дальнейшего расширения производства, предопределённого капиталистическими отношениями. Националист, выступающий против частных перегибов современности в первую очередь должен пересмотреть то своё основополагающее положение, которое привело мир к такому состоянию – политическое равенство граждан, становящихся нацией. Со временем её границы расширяются, приводя к общей воле самые разные сообщества. Мир одновременно укрупняется, идёт к глобальным союзам, а на микроуровне мир дробится, отчуждаемся от непосредственных переживаний и друг друга. Поэтому у ряда пользователей наличествует объективная тяга к защите себя, своего быта и традиций. Теплится надежда, что разложение этих значимых для миллионов понятий можно как-то остановить или обратить вспять. Но, как и Вандея была не в силах отменить Великую Французскую революцию, так и авторитетный премьер-министр из Восточной Европы уж точно не отменит современный мир. Политики-популисты его самая преданная, филейная часть. Они хотят выйти из мясорубки не тоненькой спагеттинкой, а толстой, уверенно смотрящей в будущее сарделькой.

7. Левая мысль с упорством, достойного лучших последователей Герберта Маркузе, продолжает изобретать сообщества маргиналов. Им передаётся революционная эстафетная палочка, утраченная пролетариатом. Прекариат, сексуальные меньшинства, городские племена, ворожащие интеллектуалы, переменчивая молодёжь, бесполые киборги, даже хакеры – требуется срочно возложить на кого-нибудь объективную потребность в перевороте социальных отношений. Если это не удаётся, происходит ещё одно обращение к Маю 68-го, откуда извлекается что-нибудь новенькое, например, особая атмосфера, благодаря которой ХХ веку стало легче дышать. Одна из последних находок – курды Ближнего Востока. Борьбу этого народа попытались представить, как новый Интернационал и социальную справедливость, о чём полетевшие на огонёк этнографы написали ряд интересных работ. На курдов была возложена священная миссия построения равноправного некапиталистического, ненационалистического и даже негосударственного общества. На какое-то время аморфный Курдистан (его западная часть, Рожава) стал местом паломничества искренней молодёжи. Беловодье наконец-то было найдено. Курдский эксперимент вдохновил таких больших интеллектуалов как Дэвид Харви. В мире появился регион, куда можно было совершить секулярное паломничество. Омрачает праздник демократического конфедерализма то, что он устоял в ближневосточном хаосе не из-за собственной мощи, что можно было бы только приветствовать, а из-за вооружённого вмешательства США. От умеренного геноцида Сирийской арабской республики, от среднего геноцида республики Турецкой, от абсолютного геноцида Исламского Государства курдов спасли американские бомбёжки со стратегов B-1 и американский же спецназ, нацепивший шевроны антикапиталистической «YPG». Без этой помощи курды осенью 2014 года не смогли бы отбиться от наседающего Исламского Государства и тем более отвоевать новые, некурдские территории. Интересно, что в начале 2018 года, когда американцы заняли курдам Ракку, над её развалинами добровольческий интернациональный батальон «IFB» вывесил красный советский флаг. Подразумевалось, что как когда-то советские войска спасли мир от фашизма, так и нынешние левые уничтожили чуму ИГ. Пользователей не смутило, что поражение ИГ в целом было заслугой ряда государств, в особенности США, являющихся сильнейшей капиталистической страной на планете. Главное, что у пользователей имелся красный флаг, который можно обмакнуть в стилистические игры. Незамутнённое состояние Спектакля: картинка важнее смысла; повторение воспроизводит форму, а не ситуацию; символ становится содержанием; немногочисленная группка разрастается в целый батальон, а в мире всё остаётся по-прежнему. Вдобавок, уже в 2018 году, к прямой поддержке «YPG» перешла Саудовская Аравия. Из состава преимущественно курдских «SDF» королевство начало выделять подотчётных арабов и в целом формировать союз сил Федерации Северной Сирии. «YPG» было предложено стать основой будущей структуры, обеспечение которой в т.ч. ляжет на ваххабитское королевство. Оплата – двести долларов в месяц. Красная революция поступила на службу тагуту. Хотя обычно Рожава критикуется с мелких апартеидных позиций: кому-то не нравится лояльное отношение к частной собственности, кто-то сетует на эпизоды этнической резни или на поверхностный феминизм «YPJ». Можно долго указывать на неточности интерпретаций Абдуллы Оджалана теоретика Мюррея Букчина, но в сущности это просто свара внутри стилистического гетто. Пользователи метрополии вдруг обнаружили, что происходящее в Рожаве не укладывается в их идеальный ориенталистский стандарт. «То-то» и «то-то» пошло вразрез с истиной красно-чёрных брошюр. Следовательно, можно дальше выступать на книжных ярмарках, ожидая новую периферийную революцию, которую снова будет раскритикована за несоответствие идеалу (за которым, естественно, прячется самый обыкновенный бренд). Напротив, важны совершенно другие вопросы. Точнее, единственный вопрос: имеет ли Рожава самостоятельные силы, чтобы утвердить себя? Может ли она выстоять так же, как выстоял когда-то молодой СССР? Или всё дело в американской поддержке? А если дело в ней (что вполне справедливо), то имеет ли «демократический конфедерализм» самостоятельную сущность, силу, потенцию? Отдавая почести мужеству курдских бойцов и добровольцев, следует указать, что их освободительная война полностью держится на внешней интервенции. И в чём тогда смысл? Впрочем, между союзом с капиталом и отрезанной традиционалистским ножичком головой выбор вполне очевиден. Винить некого и не за что. Но нечему и радоваться.

8. Революционному (левому и националистическому) движению противопоставляется традиционализм. Он мыслит распад единства мира и предлагает выработать ответ этому распаду в ориентации на вечность, не на древность, не на расположенный в истории Золотой век, а на Традицию, через которую проявляется Священное. Под традиционализмом понимается мысль, выработанная Рене Геноном, Фритьофом Шуоном, Юлиусом Эволой, Мартином Лингсом, Мишелем Вальсаном, Александром Дугиным и другими. С пришествием Нового времени мир вошёл в Тёмный Век, когда все иерархические структуры, на которых держалось правильное существование, содрогнулись и погребли под собой людей. Они в этой каше перемешались, стали неотличимы друг от друга и, в общем-то, перестали быть людьми, потому что таковыми их делала не внутренняя экзистенция, а место в иерархии, которая оказалась уничтожена. Стать человеком можно, прикоснувшись к Традиции (т.е. Священному – чести, иерархии, духу), понимаемой, как противоположность традиции (т.е. Профанному – истории, политике, быту). Традиция означает распространение вечности, а традиция с маленькой буквы наделена человеческим содержанием – посидеть на дорожку, иконам поклониться, отдать честь национальному флагу. С каждым днём Священного становится всё меньше, а исторического, людского, социального всё больше. Цель традиционализма в том, чтобы нащупать это Священное, сохранить его, пройдя инициацию и передать дальше. Или выступить вместе со Священным против современного мира. Традиционализм почти не говорит о себе как о революционной силе, хотя для него является культовой книга Юлиса Эволы «Восстание против современного мира». Революция для традиционалиста это то, что утвердило отношения современности, сокрушив структуры священного, поэтому традиционалистов уместнее называть контрреволюционерами. Традиционализм имеет самую чёткую и мощную позицию по отношению к современности. Не зря, если Рене Генон хотел показать кому-то на его место, то называл его «современником». Мысля идеалом вечный корень традиции, проросший сквозь все времена и эпохи, традиционализму достаточно отыскать проявления традиционного в современности и сплотиться, передавая свой священный огонь дальше.

9. Против интегрального традиционализма, если использовать этот термин, который не может адекватно описать всё многообразие течений и группировок, осуждающих современный мир и призывающих ориентироваться на вечность, можно сформулировать несколько положений. Во-первых, традиционализм есть порождение современности. Интегральный традиционализм родился на исходе XIX-го и в первой половине ХХ веков, в самый разгар современности. Его зачинателем является француз Рене Генон. В свою очередь на него повлияли французы Жерар Анкосс и полумифический Альбер де Пувурвиль. Другой корень традиционализма уходит к неоплатоническим мыслителям Возрождения (Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола), что тоже, в общем-то, уже тёмные времена. Мог ли традиционализм возникнуть в традиционном обществе? В мире, где Священное находится на положенном ему месте, традиционализм не нужен. Он мог возникнуть только в современности, причём в крайней форме её проявления – XIX-ХХ вв. Человек, живущий в Традиции, просто не знал слова, которым бы мог её обозначить (сам Генон старался не использовать понятие «традиционализм»). Для того, чтобы назвать Традицию Традицией, нужна перспектива, нужен Другой, чтобы посмотреть со стороны, а раз на Традицию можно посмотреть со стороны, значит, Традиция более не пронизывает всё основание мира, значит мир движется к Тёмному веку, значит на подходе современность. Традиционализм – это взгляд на Традицию людей современности. Пикантно и то, что традиционализм возник в самом сердце современности, в европейской метрополии. Причём возник в тот момент, когда метрополия подчинила себе практически весь мир. Логично было бы предложить, что в такой ситуации традиционализм должен был появиться в более «традиционных» обществах полупериферии и окраин. Это был бы мобилизационный ответ на экспансию метрополии. Но ничего подобного не произошло. Традиционализм остался сугубо европейским явлением, а если он и касался таких людей, как Ананда Кумарасвами или Сейид Хосейн Наср, то это были люди метрополии, которые с детства жили в Европе и США, выучились там и там же преподавали. Возможно поэтому неприязнь традиционализма к современности составляет лишь большой уранический Эдипов комплекс.

10. То, что традиционализм рождён современностью, награждает его целым букетом венерических заболеваний. Одной из них является схожесть традиционализма с учениями «New-Age». Все важные для традиционализма мыслители начинали свой путь с увлечения оккультизмом, магией, эзотерикой, спиритуализмом, язычеством и другими искусственными конструкторами, созданными в салонах ХIХ-ХХ веков. Трудно, как внешне, так и содержательно отличить Ошо от Шуона, а Генона от Рериха. Ведь нужно понимать, что ислам – это не традиционализм, христианство – это не традиционализм, церковь – это не традиционализм, суфизм – это не традиционализм, рыцарские ордена – это не традиционализм. Традиционализм – это всегда эзотерика, это попытка взять из всех традиций сокрытые элементы, скрестить их в такое же искусственное, как и современность, детище, тем самым как-то выжив средь этой смертной любви. Так, Рене Генон где-то до 1910 года плотно увлекался масонами, гностицизмом и мартинизмом. К ХХ веку мартинизм «воссоздал» учитель Генона Жерар Анкосс, считавший себя магом. Это был невероятно популярный каббалист, масон, оккультист эпохи Fin de siècle. Генон в то время был «епископом» Вселенской гностической церкви, где состоял авантюрист и эзотерик Альбер де Пувурвиль. Он не только пристрастил Генона к опию, но подтолкнул отца традиционализма к его важнейшим мыслям о религии. А пока в ходе «посвящения» Генон на спиритическом сеансе говорит с духом последнего Магистра ордена тамплиеров Жаком де Молем. Небезызвестный Фритьоф Шуон создал из европейцев первый суфийский орден «Марьямийа». Позже Шуон прославился тем, что облачался в индейские одеяния и, будучи обнажённым, фотографировался с девушками в бикини. Под конец жизни, переселившись в США, Шуон стал кем-то вроде суфийского шейха-индейца. Ранний Эвола посещал кружки спиритуалистов, теософов и антропософов. В 1926 году он создаёт эзотерический проект «Ур», занимающийся пропагандой магических практик. Исследователь Марк Сэджвик, написавший «Наперекор современному миру», числился секретарём «Европейского общества изучения Западной Эзотерики». Мартин Лингс являлся европейским суфием, который написал эзотерико-филологический трактат «Секреты Шекспира». По мысли Лингса, искусство пробирает человека только тогда, когда в нём есть отсылка к миру, который не каждый способен прочесть. Ананда Кумарасвами сплёл воедино индуизм с неоплатонизмом и был чистейшим эзотериком. Александр Дугин начинал в мистическом кружке Евгения Головина. Весь традиционализм вышел из эзотеризма, магизма, оккультизма и, не смотря на его последующую критику, так и не смог избавиться от сомнительной молодости. Ведь о чём центральная идея Генона? Она о наличии некой Примордиальной Традиции. Это комплекс нечеловеческих знаний, абсолютная трансцендентная истина, которая передавалась от «истоков человечества» с помощью ограниченного круга посвящённых лиц. Позже она стала существовать в отдельных духовных практиках, которыми можно и нужно заниматься, чтобы приобщиться к Традиции. Сам Генон выбрал для этого ислам, но не забывал указывать, что это был его личный выбор. К Традиции, как к Риму, ведут разные дороги. Что это, как не «New-Age»? Тут ведь тоже главенствует идея, что «всё едино», а прийти к Единству можно разными путями. К тому же, «New-Age» говорит, что Всё откроется только знающим. Такая же гностическая нотка есть в традиционализме. Оккультные практики? Все традиционалисты начинали с них, а люди вроде Шуона от всяких псевдо-зикров и не отказывались. Синкретизм религий и духовности? Пожалуйста. Цикличность мира вместо линейки истории? Разумеется. Изменённые состояние сознания? Это и наркотические опыты традиционалистов, и некритические восприятие суфийских практик. Реинкарнация? Кумарасвами в глазах традиционалистов реабилитировал буддизм. В «New-Age» нет чётких правил поведения, так ведь и традиционалисты сплошь друг от друга отличаются. Что является основой учения «Новой Эпохи»? Теософия, с которой были связаны все первые традиционалисты. Чем занимался тот же Эвола? Он изучал йогу, алхимию, буддизм, авангард, герметизм… То есть вопрос нужно ставить так: где кончается эзотерическая секта и где начинается традиционализм? Чем Павел Глоба отличается от Фритьофа Шуона? Почему на спиритическом сеансе Генону может явиться дух Магистра ордена тамплиеров, а инициатический центр в цыганском таборе на вокзале лишён такой привилегии? Традиционализм – это политическое измерение «New-Age».

11. Традиционализм яростно критикует историзм. Это принцип, когда история понимается, как знание о том, что, осознавая прошлое, можно определить будущее, потому что всё в этом мире развивается, тогда как традиционная, ещё гесиодовская оптика предполагает движение от Золотого Века к Веку Канализации. Но традиционалисты не рушат саму схему историзма, а лишь переворачивают её, как блин на сковородке. Если классический историзм смотрит на время, как на процесс развития, то традиционализм смотрит на него также, но заменяет прогресс на регресс. Историзм – мир движется от плохого к хорошему, и эти процессы можно предсказать. Традиционализм – мир движется от хорошего к плохому, и предсказывать здесь нечего. Никакого преодоления историзма у традиционализма не возникает. Речь лишь об антитезисе. Этим традиционализм неожиданно сближается со своим оппонентом. Эвола вдруг становится рядом с историзмом, и вместе они заявляет похожие вещи: современное понимание истории придумала европейская цивилизация, замешанная на христианстве. Во всём виноват авраамизм, предложивший линейное развитие времени, которое не подходит для изучения иных обществ. А традиционалисты добавляют, что там, где есть история, не может быть вечности, потому что вечности не бывает там, где есть Начало и Конец. Что из этого вытекает? А вытекает некий традиционный эскапизм. То, что произошло – то естественно. Так и должно быть. Звёзды затухают. Это предопределено самой логикой Традиции. Не нужно суетиться и мельтешить. Нужно занять позицию наблюдателя, хранить в себе ростки Традиции и пытаться жить, как полагается воину или брахману в эпохе Упадка. То есть, говоря не такими высокопарными словами, предлагается гордо существовать посреди других атомов. Эту очевидность маскируют правым анархизмом и предложением оседлать тигра. Отмечая все достоинства поздней эволианской идеи, нужно также отметить её пораженческий энтузиазм. Чем-то это напоминает пользовательский жанр постапокалипсиса. Мир уже разрушен. Мир уже лежит в руинах. Ловить средь развалин тигра, значит снова вернуться в зоопарк.

12. Правый анархизм занимается поиском внутренней точки опоры. Обретя принадлежность солнечному миру Традиции, правый анархист самим фактом своего бытия выступает против современности: «… это не отчаянье. Не истерический взрыв тех, кто последовательно проиграл все политические баталии – это математически верный строгий закон Традиции». Вслед за Эволой, тему правого анархизма в эссе «Der Waldgang» развивает Эрнст Юнгер. Анархизм этими мыслителями понимается не как политическая позиция справа, а метафизическая установка анарха. По Юнгеру между анархистом и анархом существует качественная разница. Анархист помещён под Надзор, ибо вынужден подчиняться принципам своего учения, тогда как анарх может спокойно поклониться королю. «Здесь следует различать: любовь анархична, брак – нет. Воин анархичен, солдат – нет. Смертельный удар анархичен, убийство – нет. Христос анархичен, Павел – нет». Стоит обобщить: анархист – вытеснен из общества, анарх – вытеснил общество из себя. Юнгер предложил совершить великий исход в лес, где можно вести проигранную партию в опоре на собственные силы. Естественно, лес является образом, новой методологической позицией, откуда можно заново нащупать основу своего бытийствования и тем противостоять современности. Что очень важно – Юнгер говорит о необходимости увидеть цель, которая больше национальной, классовой, личной борьбы. Если мир мыслится как глобальная катастрофа, то и выходом из этой катастрофы может служить только нечто такое же масштабное. Борьба должна идти в глубине человека. Она должна касаться каких-то изначальных, метафизических понятий. Времени, пространства, температуры. Юнгер не говорит о конкретном броске под корягу, но как тут не вспомнить потаённого беларуса Ивана Васильевича Бушило, который совершил личный исход в лес. Ветеран-фронтовик прожил в лесу с 1947 по 1989 год. Бушило прятался от советского Надзора, с которым вступил в конфликт, защитив в перепалке с властью своего командира, Георгия Жукова, который на тот момент уже попал в опалу. Иногда беглец выходил к людям, батрачил на дальних хуторах, получал передачку от родственников, но неизменно возвращался в лес. Дело было уже не в Надзоре, который забыл про Бушило, а в том, что вместо потолка можно смотреть на небо. Под старость лет Иван Бушило всё-таки вернулся к людям, получил квартиру, но продолжал скучать по родной обители: «Вот ходил в лес, под елкой хоть полежал. Раньше около меня синицы скакали, а теперь все боятся». Уход в лес по-прежнему остаётся важной интеллектуальной и реальной практикой, которой может воспользоваться человек. Хоть под ёлкой успеет полежать.

13. Слишком часто причиной бунта становится желание найти отсутствующие на рынке товары. Прикрываясь словами о расширении человеческих возможностей, в товарные отношения включается то, что им раньше не принадлежало. Причём эти рыночные товары замаскированы, они подают себя как то, чего на рынке до сих пор нет: оружие, особые переживания, запрещёнка всех видов, обязательно наркотики. Это обратная, затемнённая сторона рынка, торгующая по подвалам и переулкам. Из неё вырастает особый сорт неприятия современности. Он основывается на её скучном, овощном состоянии, которому противоположны «не такие как все» бодрости. Самая распространённая из них –оккультно-психоделический тоник, смесь из пульсирующих кислотных практик и нарисованных на бумажке богов. Много киберпанка, музыкальных групп на двадцать человек, козлиных черепов, магов, эзотериков, хоботов и гашиша. Это и многое другое объявляется скрытой стороной реальности, которую необходимо перевернуть у себя в голове. Зачастую – с помощью покупки особых тёмных брендов и участия в особых тёмных пользовательских отношениях. К такой позиции можно предъявить много претензий, хотя большинство из них будут лишь этическими и стилистическими. Важно то, что оккультная психоделика является не щупальцем дожившего до современности древнего культа, а таким же суверенным новоделом. Он легко воспроизводится в самых разных обществах, и эта воспроизводимость показывает отсутствие глубины – психоделия лишь бензиновая плёнка на луже, в которой отражается храм. Свой «Оккультно-психоделический листок» можно выпускать в любой стране, мудро добавляя туда щепотку местной этничности. А сокрытые вещи, вещи тайные и недоступные принципиально невоспроизводимы. Иначе опять рынок, только такой рынок, где торгуют козлиной кровью и нейронной наркоманией. Увы, всё это лишь жертвоприношение клеёнки.

14. Отдельно стоит обратить внимание на работы вроде «На ножах со всем существующим», предлагающих радость революционного ментобойства: «Спеши, товарищ, сразу же стреляй в полицейского, судью, богача, прежде чем новая полиция не начнет мешать тебе. Спеши и откажись, прежде чем новая репрессия не убедит тебя, что отказ – это бессмысленность и сумасшествие и, что ты должен принять гостеприимство психиатрической лечебницы. Спеши и атакуй столицу, прежде чем новая идеология сделает ее священной для тебя. Спеши и бросай работу, прежде чем новый софист скажет тебе: “Работа делает тебя свободным”. Спеши и играй. Спеши и вооружайся». Предельный анархизм весёлых ребят предлагает не заморачиваться текстами, вычленяющими логику происходящего, а зовёт причаститься прямыми переживаниями. Альфредо Бонанно с товарищами выступает за веселье, игру, потеху, должные заменить сумрачную дисциплину карликовых партий: собери в кучку три-пять единомышленников и сделай шаг за порог, а все эти вечные Плехановы, выступающие по радио, даже на плесень и липовый мёд не распадутся – внутри них нефть и пластмасса. Предлагаемый рецепт прост – долой производство. В то время как левые озабочены производственными отношениями, соблюдением рабочих прав и профсоюзами, нужно сделать ход конём – не организовывать производство, а разрушить его. Не создавать комфортную тюрьму с выборным начальством, а сравнять её с землёй. Революция, контроль производства, судьи и тюрьмы… Что за дело до этого Гиппоклиду? Такая картина не может не увлекать, хотя всё как всегда заканчивается застреленным лейтенантом полиции. Если революция совсем уж развернулась – майором. Это предельное отчаяние крайне левой стороны, уставшей от бесперспективных баталий с толмачами Маркса. Последний затухающий отголосок мощного выдоха Бакунина. Но предлагаемые отношения игры, когда счастье и приключение добываются из коктейлей Молотова и перестрелок, всё ещё напоминают пользовательскую мораль. Увлечённость процессом, который хоть и сопряжён с настоящим, соскальзывает на дорожку накопления переживаний и краткосрочных отсидок. При всей привлекательности динамитного эскапизма он не только олицетворяет личную возможность порвать Спектакль, но и ясно обрисовывает то социальное отчаяние, которое проводит одиночками по чиркашу.

14. Акционистские идеи вообще не заслуживают отдельного тезиса. Вместо этого хочется сказать что-нибудь хлёсткое. Так, существуют люди, которым следует повеситься на клейкой ленте для мух.

15. Даже самый беглый взгляд на россыпь корневых и революционных идей показывает то, в чём они сходятся. Ни одна из них не добилась какого-либо успеха. В борьбе с современностью все они потерпели впечатляющее поражение. Было бы странно думать, что с сотой попытки или по прошествии лет что-то может измениться. В связи с этим некоторые шатуны порождают совсем уж странные мысли. Например, корневикам следует всеми силами способствовать установлению зримой централизованной диктатуры, чтобы посреди страны торчала зловещая Чёрная Башня с кричащими в клетках девственницами. Тогда у революционеров наконец-то появится противник, которого можно вещественно низвергнуть. Ещё Мартин Малиа вполне академично утверждал, что наличие унитарного централизованного государства во главе с желанной столицей является обязательным условием для революционного движения. В противном случае ему попросту не с кем сражаться. А в эпоху детерриториальной власти контрвласть также разобщена. Следующее предложение в том, чтобы героическим примером пополнить сонм славных неудачников. Чтобы как декабристы, как Дон Кихот, Эрнесто Че Гевара, Ги Дебор, Борис Савинков, Луи-Фердинанд Селин, как все промахнувшиеся юноши и непризнанные поэты… чтобы, побеждая, не превратиться в дракона, а вовремя словить пулю, быть утопленным и повешенным, показав будущим поколениям как нужно жить и как умирать. Романтично. Красиво. И, что очень важно, случается само по себе, даже без приложения собственной воли. Истина в том, что эти и другие идеи, обещая праздник освобождения, не обманывают, нет… а просто не могут сказать всю горькую правду. Сколь не ищи, бытия на рынке не продаётся.

16. Можно было бы коснуться других корневых и легальных маргинальных групп, пытающихся занять такие же позиции. Это отблески самого разного политического спектра и носители самых синкретических идей. При ближайшем рассмотрении они оказываются теми же пользовательскими сообществами, одержимо занятыми реализацией брендов. То, что эти бренды пытаются продаваться как новый Лотреамон в нестандартной обложке, не делает попытки отказа от современности успешными. Можно не признавать наличие Спектакля, пользователей, можно отрицать значение экономики брендов, продолжая вести взрывные видео-блоги, но реальность по-прежнему беспощадна: непосредственные переживания вытеснены и замещены их образами; заговор забвения не нарушается очередной локальной бомбардировкой; публичность детонирует в ничтожных конфликтах этикеток и лейблов. Удушье, распространяемое современностью, продирает горло. Чтобы набрать в лёгкие воздуха, дышать нужно совсем иной стороной.