1. Областью, где воедино сливаются бренд, пользователь и апартеидный Спектакль является протест. Это триединый догмат современности. Её Символ веры. Самый главный стереотип и наиболее неприступный бастион, разбивающий штурмующую его критику. Это та ересь, которая встречает повсеместную пользовательскую отповедь, звучащую средь вскинутых виртуальных вил и зажжённых костров. Вместе с тем, это наиболее уязвимая точка как апартеидного Спектакля, так и бренда с пользовательским мировоззрением. Выхолощенный, бесцельный, карнавальный, непрекращающийся протест – это нерв экономики брендов, позволяющей ей детонировать и распространяться, как в потребительской, так и политической, культурной, духовной сферах. Разложение веры в священный протест означает подрыв существующих экономических отношений, и хотя подобное разложение станет игрушкой немногих людей, из-под власти онанирующего протеста будут спасены хотя бы несколько жизней.

2. Протест – это реакция на возбудитель, ответный ход объекта в сторону случившегося. Протесты редко высказываются в поддержку произошедшего, тогда как обычно – против. В современности протест становится выражением содержания пользователя, т.к. он, участвуя в протесте, по определению высказывает свой бренд. Он уверяет: «Ты не существуешь, если не протестуешь», т.е. не высказываешь себя в потоке мнений. Чем мнение агрессивнее, тем лучше, ибо тогда апарте столкнётся с ещё большим числом мнений и ещё сильнее раскрутит Спектакль. Сегодня это называется жизнью. Экзистенция добывается из протестного действия, как из сот добывается мёд, и тот, кто его не любит, а то и хуже – охраняет, объявляется несовременным, неактуальным, неправильным существом, которому отказано в субъектности. Непротестный человек объявляется рабом, который согласен с неправильным, угнетающим его положением вещей. Хотя человек, который не протестует, вовсе не равен человеку, который терпит. Протест – это просто реакция на раздражитель, обязательность которого Спектакль требует сделать рефлексом. Но не всё, что происходит, обязывает человеческую реакцию. Только пользователь реагирует на каждый чих. А пока современность убеждает, что человек должен протестовать ради своей свободы, народа, нации, ценностей, хотя во всех этих случаях пользователь протестует только во славу Спектакля.

3. О брендовых протестах можно говорить тогда, когда реакция неприятия на политическое действие из политической сферы смещается в сферу коммерческую, развлекательную, сферу предложения себя в качестве рекламной площадки. Протест становится желанным маркетинговым образом, приобщение к которому означает приобщение к правильному набору ценностей, только и способному сделать жизнь счастливой. Протестный бренд не ставит целью осуществить заложенный в нём гнев. Протест хочет посредством этого гнева выразить пользователя. Поэтому современный протест выглядит как игра, порой опасная, но всё же игра, т.е. как пространство и действие, занятостью в которых можно статусно представить себя. Отсюда связь протестного бренда с молодёжными стилями, модной одеждой, трендами, актуальными клише и мифологиями, технологическими новинками. Это всегда много фотографий, прямых интервью, реального времени, камер, ненарочного проговаривания стилистических клише и демонстрация марок, логотипов, штампов. Протестный бренд складывает протестную группу на основании переживания общего пользования предметами и идеями, символическая гомогенность которого важнее политического высказывания. Главное вписаться в привлекательный фотогеничный протест, а не действительно что-то свергнуть. Современный протест касается всего, кроме политики. Протестный бренд – это о том, как выражаться в эпоху апартеидного Спектакля, а не о том, чтобы что-то в нём поменять.

4. В апреле 2018 года создатель сетей моментальной коммуникации «Вконтакте» и «Telegram», П.Дуров, призвал своих пользователей к акции неповиновения: «Мы продержались 7 дней под самым масштабным актом интернет-цензуры за историю России. Всех, кто поддерживает свободный интернет, призываем запустить из окна бумажный самолетик сегодня ровно в 7 вечера по местному времени. Через час после акции имеет смысл устроить небольшой субботник – собрать те самолетики, которые Вы найдете у Вашего дома. Спасибо за поддержку. Эта неделя останется в истории». Ни много ни мало, но это была ответка П.Дурова ополчившемуся на него Надзору. О, если бы так над всеми свой гнев совершал Агамемнон! Небольшое апарте П.Дурова обнаруживает основные принципы пользовательского протеста. Для начала оно обозначает противника, желательно как можно более абстрактного, распылённого, на что годится «интернет-цензура», за которой стоит государственный регулятор Роскомнадзор. Далее апарте развивается, апофатически обозначая противника «интернет-цензуры», т.е. «всех, кто поддерживает свободный интернет». Апарте, произнесённое с личной сцены П.Дурова во «Вконтакте», выполняет своё предназначение, формируя из пользователей протестные группы. Причём специфика апартеидного Спектакля в том, что протестных групп всегда p+1, где p – это тот, кто первый отреагировал на раздебняющее апарте. Он никогда не остаётся в одиночестве, потому что к чему тут же плюсуется противник или сторонник апарте, образуя оригинальный обоюдный протест. В обоюдном протесте участвуют как минимум две стороны, которые своими столкновениями придают движение всему протесту, и, следовательно, Спектаклю. Это отнюдь не государственные структуры, становящиеся неким вооружённым арбитром, наблюдающим за потасовкой, а различные лагеря пользователей, некоторые из которых опосредованно поддерживаются государством. Разгул обоюдного протеста можно было наблюдать там же, в комментариях у П.Дурова. Затем, после разделения протестующих, он связывает нужную ему группу общим символическим деланием: «призываем запустить из окна бумажный самолетик». Как ни странно, это и есть та акция сопротивления, к которой призвал создатель «Telegram». На первый взгляд она бессмысленна. В анонимном запуске самолётиков из окон не заложено ничего тактического, стратегического, конкретно политического, реального, корневого, существенного. Это чистая символическая акция, отсылающая к символу «Telegram» – бумажному самолётику. Тем не менее, только так можно придать общность атомизированному брожению пользователей. В мире всеобщей разделённости толпы собираются, привлечённые фейерверками, самолётиками и фонариками – как ни удивительно, но это не литературный троп, а уже опробованные протестные инструменты. П.Дуров руками пользователей запустил в их среду разновидность протестного бренда, который, будучи, например, распространён в англоязычном сегменте Спектакля, мог бы стать чем-то вроде маски Гая Фокса. В то же время пользователю нельзя предложить делать что-то просто так, без какого-нибудь яркого обоснования. Поэтому П.Дуров призывает на помощь простейшую нумерологию: в самом начале он упоминает, что «мы продержались 7 дней» против интернет-цензуры, поэтому давайте запускать самолётики в «7 вечера по местному времени». Пользователи обожают даты, юбилеи, приурочивания. Протест даёт им ощущение связности, а она невозможна без выверенных дат и одновременных действий, отчего так важно было запустить самолётики именно в семь часов вечера. Несмотря на часовые пояса, у пользователей, отправляющих в крутое пике тетрадный листик, возникало чувство темпорального единства с другими, незнакомыми им пользователями. Далее последовательность протестного бренда может нарушиться, но, как правило, вслед за действием и его обоснованием, воздвигается простейшая защита. Каков будет главный аргумент обоюдного протеста против акции по массовому запуску самолётиков из окон? Конечно же, «Бездельники всё замусорили» и «Они развлекаются, а нам убирать». К счастью, П.Дуров мудро предлагает: «Через час после акции имеет смысл устроить небольшой субботник – собрать те самолетики, которые Вы найдете у Вашего дома». Экологичность – очень важный аспект протестного бренда. Он должен подчёркивать свою прозрачность и чистоту, доказывая на мусорных бумажках, что не собирается причинять неудобств. И вот, акция почти закончилась. Вероятно, какая-то часть пользователей отправилась собирать по району самолётики. Занимаясь этим благородным делом и созерцая всё те же панельки, у них могла возникнуть мысль: «А что это вообще было?». Но протестное апарте тоже знает об этом, и заранее откланивается со сцены: «Спасибо за поддержку. Эта неделя останется в истории». Пользователь должен быть уверен, что совершив полностью бессмысленное, даже некрасивое действие, он всё равно остался в истории, а значит, всё было не зря. Удивительно, но простейший призыв П.Дурова в страшной точности отображает механизм любого протеста, подчинённого глобальному бренду. Вначале апарте структурирует хаос пользователей в обоюдный протест, пытающийся одолеть друг друга и тем приводящий социальность в движение. Затем группа правильных протестующих связывается общим символическим деланием. Оно должно привязать к какой-то дате, событию, цифре, имени, букве, слогану, то есть открыть для пользователя царство связности, длительности и следственности. Далее следует миролюбивая, экологическая оговорка, которая бы купировала (в основном в глазах самих пользователей) возможную критику их действий. И, самое важное, к чему бы такой протест ни привёл, он должен оставить у пользователей чувство исторической причастности. В целом всё это можно назвать логикой глобального протестного бренда.

5. Обоюдный протест, пожалуй, самый интересный аспект глобального протестного бренда. Специфика обоюдного протеста в том, что протестующих отныне всегда больше, чем один. Если ранее восставшие сталкивались только с отпором или террором государственных структур, то с развитием коммуникационно-мобилизационных возможностей, таких как пресса, протестующим всё чаще стали противостоять другие протестующие. Парижское восстание 12-14 июля 1789 года столкнулось с армией, преимущественно состоящей из германских и швейцарских наёмников, т.е. враг состоял из «чужих» Других. Во время Парижской коммуны восставшим противостояли французские войска, т.е. враг состоял из «своих» Других. Но во время парижских событий 6 февраля 1934 года уже просматривается не просто столкновение восставших с государством, а череда протестных столкновений между правыми, левыми, монархистами и полицией по всему городу. От привычной диспозиции государство/восставшие и незначимых акторов, вроде богачей с наёмной охраной, происходит наглядный переход к протестной чересполосице. Это не просто столкновения правых и левых, но разные левые и разные правые, а ещё полиция и простые граждане, т.е. начинает работать правило p+1. Как раз в 20-30-е гг. Спектакль делает свои первые шаги, охватывая население сетями односторонних коммуникаций (радио, массовой прессой и т.п.). В протестах 1934 года интересно то, что исследователи не могут до конца определиться с их целью. С 1789 или 1871 годом всё примерно понятно, но протесты нового типа не дают однозначного ответа. Был ли это путч или просто беспорядки? Хотели ли правые захвата власти? А если хотели, почему полковник Де ла Рок отказался брать штурмом Палату Депутатов? На деле это больше похоже на первый обоюдный протест, в детонации которого пытались укрепиться непримиримые противники. Ещё более наглядно выглядят брендовые протесты в Париже 1968 года: разные стороны, нападающие друг на друга, и в этом нападении, забывающие напасть на государство, хотя и полагающие, что атакуют именно его. Студентам было важнее выкинуть из университета буржуазного профессора, нежели капиталиста с его денежных мешков, а те же праворадикалы из «Оксидан» боролись уже с протестующими и сами получали от полиции. При этом за май-июнь – только пять зафиксированных побочных смертей, что-то совершенно невозможное при тысячах раненных, коктейлях Молотова, булыжниках и арматуре, словно речь шла о съёмках масштабной баталии с каскадёрами. По сему случаю появился ходульный анекдот. Мыслитель Александр Кожев спрашивает у Жан-Поля Сартра: «Что там за грохот на улицах?» – «Как, вы не знаете? Там Революция!». «Какой ужас, сколько уже погибло!?», – в страхе восклицает Кожев. «Пока никого», – немного обижено отвечает Сартр. Кожев перестаёт бледнеть и покровительственно улыбается: «Ну, что же это за революция!». Действительно, что же это за революция? Очень трудно установить природу Мая 68-го. Это бунт, погромы или гуманитарные беспорядки? Если из события удалена чёткая цель, образовавшаяся лакуна заполняется игрой и весёлыми стартами от жандармерии. Кичливая развлекуха бросает людей на витрину, когда они могли бы броситься на Версаль. Хотя нет, не могли бы. Апофеозом стало начало ХХI века, когда обоюдный протест чуть ли не каждый май заливает улицы Парижа: левые, правые, мигрантская молодёжь и полицейские играют в зарницу, разбивая витрины и порядки друг друга, не имея на то ни цели, ни понимания. Действие насыщено раздебняющим апарте, которое приводит в движение самые разные пользовательские сообщества. Чем сильнее власть коммуникации и чем меньше у государства монополии на распространение смыслов, тем больше сторон формируется в протестных ситуациях. Протестующие мобилизуются на каждой из фан-зон потребительских сообществ, и, как на футбольных стадионах, фанаты предпочитают драться друг с другом. В полицию же летят пластиковые стулья.

6. Обоюдность протеста одновременно закладывает его провокационную и бессодержательную стороны. Протест апартеидного Спектакля по определению конфликтен, ибо наличие этого конфликта предполагается правилом p+1: чем больше сторон участвуют в протесте, тем меньше в нём пробивной силы, но тем шире сеть мелких столкновений. Они расходятся от центра бренда. К примеру, печальную известность получила бомбардировка Дрездена в ходе которой погибло примерно 25-30 тысяч человек. Дрезден стал этаким Холокостом реваншистов, трагедию которого они пытаются институализировать. Но тот же Гамбург был выбомблен союзниками с не меньшей силой и погибло там около 40-45 тысяч человек. Тем не менее, трагедия Гамбурга не является брендом вроде трагедии Дрездена. Именно там реваншистские пользователями проводят ежегодный февральский Дрезденский марш, что уже прибавляет к протесту новые, не только государственные стороны. Это, разумеется, антифашистские пользователи, которые устраивают уличные столкновения с коллегами по Спектаклю. Но это ещё и обычные дрезденцы, которые в 2017 году вышли на улицы города и встали цепью, якобы помешавшей шествию ультраправых. Апарте, высказанное «справа», вызывает разделение не только с политизированным «лево» и государством, но и с тихими горожанами. Заявляя о чём-то посредством моментальной коммуникации, производится разделение кого-то ещё, и об это разделение можно порезаться – впрочем, никогда до конца. Поэтому любой обоюдный протест всегда провокативен, он хочет расширения своей конфликтности, ибо только так может придать себе масштаб, но в этом масштабе он теряет свой изначальный замысел так же, как памятный марш в Дрездене тонет в конфликтах с антифашистами и горожанами. Собственно, обоюдный протест и ставит на эту конфликтность, надеясь, что в разрастающемся хаосе сможет чего-нибудь добиться. Считается, что хаос можно нагнать возрастающей радикальностью апарте. Примером может служить пользовательский марш в Одессе 2 мая 2018 года, на котором со сцены прозвучало сакраментальное: «Украина будет принадлежать украинцам, а не жидам, не олигархии». Данное апарте входит в список запрещённых современным Надзором, и вместо разделения оно консолидирует, ибо предполагает неприемлемую для массового пользователя основу размежевания. Повышение градуса разделяющего апарте не обязательно приводит к повышению градуса конфликтности. Оно может обособить самого говорящего и тех пользователей, которых он представляет. По ряду причин Спектакль не может включить в себя набор апарте, имеющий непримиримую основу раздебнения. Концептуально протестный бренд не может принять расовую основу разделения или революционно-производственную. При этом на шуршание обоих лагерей Спектакль закрывает глаза, т.к. это шуршание не является определяющим в проявлении протестного бренда. Оно помогает, но не побеждает. В украинских событиях 2014 года крайне правые поначалу играли весьма заметную роль, но плоды обоюдного конфликта всё равно пожали держатели легального протестного бренда. Аналогично Спектакль не волнуют ежегодные левые вечёрки в европейских городах. Протестный бренд не мыслит так мелко. Его задача глобальна. Апартеидный Спектакль доверил протесту окончательное приведение мира к покою комфортной колонизации.

7. Участники обоюдного протеста являются выражением какого-либо бренда, который проявляет себя через одержимых пользователей. Здесь кроется ответ на вопрос, почему пользователи обоюдного протеста с такой яростью нападают друг на друга, часто забывая о представителях государства, т.е. тех, против кого, по идее, должен быть направлен политический протест. Т.к. пользователь является полем выражения для владеющего им бренда, в ходе которого бренд передаёт часть своей силы владеемому объекту, то люди, одержимые политическим брендом, занимаются не протестом, а самовыражением. Не так важно, что это выражение бренда, а не «себя», ведь одержимый пользователь уверен, что представляет именно свою позицию, а не позицию символического паразита. Если бы всё обстояло иначе, картинка протестного бренда не выглядела бы как парад мод. А так как бренд это концентрированный стиль, стремящийся коммерчески распространить себя, своим противником он видит тех, кто распространяет конкурирующий бренд, или мешает распространяться брендам вообще. Обоюдная ненависть, сопровождающая обоюдный протест, вызвана тем, что друг против друга находятся группы, не признающие правомочность чужого стиля. В условиях Спектакля это всё равно что отрицать человечность, мировоззрение, субъектность Другого. К примеру, с 2012 года в России местные выступления глобального протестного бренда раз за разом сопровождались не столько противостоянием с полицией, государством, а с носителями патриотического бренда. Структуры типа «НОД», казачьи и ветеранские организация вступали в прямой конфликт с условно демократическими, либерально настроенными пользователями или, говоря шире, оппозиционерами вообще. Сформировались два противоположных лагеря, ненависть которых друг к другу стала воистину иррациональной. Это в 2014 году выразил либеральный пользователь, писатель Б.Акунин: «В России живут бок о бок два отдельных, нисколько не похожих народа, и народы эти с давних пор люто враждуют между собой. Есть Мы и есть Они. У Нас свои герои: Чехов там, Мандельштам, Пастернак, Сахаров. У Них – свои: Иван Грозный, Сталин, Дзержинский, теперь вот Путин. Друг друга представители двух наций распознают с первого взгляда и в ту же секунду испытывают приступ острой неприязни. Нам не нравится в Них все: как Они выглядят, разговаривают, держатся, радуются и горюют, одеваются и раздеваются. Нас тошнит от их любимых певцов, фильмов и телепередач. Они платят Нам той же монетой, и еще с переплатой». На самом деле народ один, а вот бренды разные. Мнение Б.Акунина показывает, что бренды функционируют примерно одинаково и используют одну и ту же стилевую аргументацию. В том же 2014 году патриотический пользователь, писатель З.Прилепин, вывесил статью «Две расы»: «Нас радуют одни и те же книги, одни и те же фильмы, мы ходим на одни и те же выставки и любим одну и ту же музыку. В своё время Синявский писал, что у него были только «стилистические разногласия» с Советской властью. Нынче всё наоборот. С нашими оппонентами, живущими в своей иллюзорной, на наш вкус, «эволюции», – совпадения у нас только «стилистические». Мы обладаем общим культурным кодом. Во всём остальном мы противоположны. Диаметрально! Что им хорошо – нам смерть. Что нам радость – им депрессия». Притом, что З.Прилепин указывает на стилистическое единство, он подчёркивает абсолютное бытийное разделение. Аргументация писателя выглядит странно, ибо из разделяемости общего культурного кода физически не может вырасти раздельная онтология, ибо всё, на минуточку, наоборот. Вероятно, писатель имел в виду разность выводов, которые вытекают из общих событий и культурных артефактов. Но почему из события, одинакового для всех, отпочковываются такие разные выводы? Потому что их интерпретируют разные бренды. Так простая политическая позиция подменяется стилистическим самовыражением вообще, которое не может смириться с самовыражением другого бренда. В этом обоюдном конфликте детонирует движущаяся сила Спектакля.

8. Аргументация участников обоюдного протеста удивительно симметрична. Являясь областью бренда, пользователь не желает признавать каких-либо прав за другим пользователем и его брендом, ибо тот ревниво стремится к стилистической монополии. А так как противостояние протекает в политическом поле, где любое действие обострено, то носители глобального и ответного политического брендов полностью расчеловечивают друг друга. Обоюдный протест держится на взаимном неприятии чужого символического пользования. Поэтому взаимные оскорбления строятся как раз вокруг статусного потребления. В случае послесоветского пространства, патриотических пророссийских пользователей обвиняют в употреблении некачественных алкогольных продуктов (боярышника, стекломоя, дешёвой водки, бормотухи, самогонки и т.п.); насмехаются над неправильным потреблением пищи (блинами с лопаты, «говяжьими анусами», преобладанием в рационе дешёвой пищи); артикулируют нестатусные условия жизни (дороги разбиты, дома разваливаются, грязь, мусор); указывают на нестатусное положение (рабы, холопы, лишены свободы слова, угнетены). В ответ пользователи глобального протестного бренда обвиняются патриотами в том же самом неправильном статусном потреблении и пользовании: в нестатусном положении своего тела (гомосексуалисты); в нестатусном социальном положении (проститутки, предатели, грантоеды); в нестатусном политическом положении (потеряли независимость, имеете хозяев). Аргументация в целом схожая, но глобальный протестный бренд напирает на элементы повседневного телесного пользования, тогда как ответный протестный бренд указывает на то статусное потребление, которое утрачивается в процессе глобализации. Что здесь значимо, а что незначимо? Что правильно, а что неправильно? Это неверные вопросы, т.к. бренд в любом случае продвигает товарную исключительность. Страшно и удивительно то, что право на товарную исключительность воспринимается чуть ли не как религиозный конфликт, размежёвывающий на «расы» и «народы» похожих друг на друга людей.

9. Обоюдное противостояние глобального и ответного протестного брендов является конфликтом сакральности. Через непереносимость ритуалов друг друга, участники ненавидят то, что эти ритуалы выражают – сакраментальность чужой веры. Почему протестный бренд вообще обнаруживает отношения сакральности? Потому что в современном обществе та проявляется при опротестовании какого-либо решения или провокации какого-либо объекта. Россияне обнаружили своё пылкое отношение к церкви только тогда, когда в 2012 году пользователи из «Pussy Riot» сплясали там танец. Было бы неверно понимать это противостояние как противопоставление сакральности и профанности, оппонирующих друг другу в трудах Мирча Элиаде или Марселя Мосса. Взаимопереход происходит не по линиям сакральное-профанное и профанное-сакральное, а по нерву сакральное-сакральное, когда священническое отношение противника к своему стилю не вызывает сомнения. Разделение происходит не из-за профанности вражеского потребительского сообщества, а потому что его сакральность сквернá в отличие от нашей незапятнанной сакральности. Так проявляется амбивалентная природа сакральности, которая одновременно может быть ограничительно нечиста (человек, совершивший убийство; менструирующая женщина; тот, кто прикоснулся к запрещённой вещи) и сияюща (атрибуты культа, священное растение или книга). Бренд берёт от сакральности её огораживание от профанного с помощью нечистоты, загрязнённости. Он переносит эту загрязнённость на образ враждующего пользовательского сообщества. Врага не десакрализуют в обыденное, но показывают, что к его символу веры нельзя прикасаться – он оплёван; его женщины некрасивы и нечистоплотны – с ними нельзя иметь дела; его ритуалы немодные – в них нельзя участвовать; его священная еда заражена и отравлена – она переваривает человека. Это приводит не к взаимопереходу сакрального в профанное, но, как и в действительных архаических сообществах, к помещению осквернённого сакрального в изолированное место. К примеру, протестный украинский бренд в 2015 году поднял на смех свадьбу некой ополченки Куклы с ополченцем БМВ. Атака бренда пришлась на лица, фигуры, антураж, речь, жесты, одежду брачующихся сепаратистов. Особенной критике подвергся внешний вид молодожёнов. Он был опознан как сельский, вульгарный, несовременный, советский, отсталый, азиатский, неевропейский, китчёвый, гопнический, а, следовательно, немодный и неправильный, т.е. преступный. Из этого вытекал вывод об общей осквернённости той сакральности («борьба с фашизмом», «независимость», «союз с Россией»), которую ДНР отстаивала в лице Куклы и БМВ. А раз эта сакральность осквернена некрасивыми лицами её пользователей, значит, от неё надо оградиться, как от всего нечистого и заразного. В данном случае, ограждение произошло в рамках АТО, протестный бренд которого хотел представить сепаратистскую область зачумлённой территорией, сакральность которой токсична. В продолжение протестной логики был снят фильм «Донбасс» 2018 года, куда включили обыгровку свадьбы Куклы и БМВ. Фильм преподнесли на показ Каннскому фестивалю, т.е. в производительное лоно современных брендов, где тот имел очевидный успех. Пользователи сияющей сакральности ещё раз посмотрели на сакральную нечистоту, запертую в нерешённом территориальном конфликте. Протестный бренд полагает, что изоляция запятнанной сакральности помогает её очищению по аналогии с тем, как проходят месячные у женщины, запертой в специальном помещении. Оказавшись в углу, неправильный протестующий осознает свою загрязнённость и захочет перейти на правильную сторону истории. Или, точнее сказать, – бренда.

10. Протестный бренд является не протестом, подчиняющимся модному знаку, а знаком глобализации, ставшим протестом. Это удивительный механизм насильственного разделения, который приводит мир к единству. Смысл протестного бренда заключается в том, чтобы сломить соперничающие, чаще всего авторитетные структуры, охраняющие полуосвоенные клочки рынка от проникновения туда капитала в пробковом шлеме. Капитал в авторитетных странах сращен с властью, которая охраняет свои преференции от внешних посягательств. Такая модель рождает более-менее независимое государство (насколько это возможно в рамках Спектакля), но при этом неизбежно тянет за собой родовые проблемы авторитетных обществ – кумовство, коррупцию, отсутствие независимого суда и свободы мнений, слабость государственных и общественных институтов, бесконтрольные репрессии и т.д. Протестный бренд развивается как раз на противостоянии с этими позициями. Он утверждает, что не должно быть репрессий и ущемления свобод, что коррупция должна быть искоренена, а кумовство изжито, и на этих благородных и абстрактных трюизмах начинает овладевать восторженными пользователями. В результате, при должной концентрации протестного бренда, он может развести авторитетные власти на конфликт, что, как правило, подписывает им смертный приговор и приводит протест к победе, а авторитетно охраняемый рынок к открытию капиталу метрополии. В обмен пользователям достаются институциональные послабления, и даже возможность провести гей-парад. Классический пример – бархатные революции на послесоветском пространстве. Громко называя себя революциями, они расправлялись с местными правительствами, переориентировав страны на наиболее сконцентрированные центры апартеидного Спектакля. Во всех случаях в воздух летели цветы. Протестный бренд умеет быть сентиментальным.

11. Генеалогия протестного бренда весьма запутана. Его оформление совпало со становлением апартеидного Спектакля, т.е. переломом ХХ-ХХI веков. При этом явления протестного бренда можно было встретить и ранее в ХХ веке, особенно во второй его половине, а корни, повлиявшие на него, проследить вплоть до Шекспира и античности. Эта тема достойна отдельного исследования, в полной мере исторического и культурологического, и она только ждёт своих первооткрывателей. Пока же стоит прояснить, что такое бренд протеста. Это разделяющее высказывание, выносящееся от имени бренда в пользу глобалистского контекста. Высказывание происходит в игровой, развлекательной форме, сопряжённой с политизированным карнавальным насилием. В ходе него непременно демонстрируется объекты правильного статусного пользования, вроде молодёжных марок одежды, новых гаджетов, маргинальных флажков, значков и прогрессивных сексуальных предпочтений. Эти объекты и эти высказывания в целом отсылают к желанному, но пока что недосягаемому образу идеальной жизни, которую планируют достичь как раз с помощью протестов. Наступлению утопии мешают несовременные авторитетные власти, демонизм которых обязан сокрушить протест. Осуществляясь, этот протест становится обоюдным, число сторон в нём не равно двум, и эти противоборствующие стороны испытывают друг к другу ту особую форму неприязни, какая бывает у девушки, обнаружившей на сопернице точно такое же платье. Ведь протестный бренд – это протест статусных пользовательских сообществ, принявших образ потребления товаров за свою политическую позицию. По этой же причине протестный бунт бессодержателен. Он за всё хорошее против всего плохого. Хорошее – это сам бренд, а плохое то, что в него не входит. Тайнодоступный образ, к которому отсылает протестный бренд, олицетворяет марочные стандарты сообщества метрополии. Свобода, равенство и равноправие, открытая рыночная экономика, толерантность, представительская демократия и другие концепты являют желанную цель протестного бренда. Конкретика требований в протестном бренде выродилась в цитируемые речёвки. Бренд не интересует заморозка пенсий, коммунальные платежи, ухудшение производственных условий и ещё что-нибудь социально-скучное. Протестный бренд, являясь формой пользовательского самовыражения, не желает связываться с процентами, отчислениями и целесообразностью. Для того чтобы рассказать о себе, ему необходим чистый холст абстракции, вроде борьбы с беззаконием, коррупцией, несправедливостью и выступлением за свободу, счастье, новое небо и новую землю. Вливаясь в какое-нибудь малочисленное социальное недовольство, протестный бренд тут же вливает конкретику в широкое, но бессодержательное требование всеобщей перестановки. В этой манихейской детонации хорошего и плохого брендовая экономика черпает свой ресурсный потенциал.

12. Протестный бренд начал складываться в 80-е гг. ХХ века параллельно с процессом затухания СССР и сворачиванием территорий, которые он символически окормлял. Период с 50-70-х гг. ХХ века стал кульминационной фазой формирования базиса протестного бренда. В странах наиболее развитого производства, т.е. странах мировой метрополии, образовалась многочисленная прослойка молодёжи, впервые в истории получившей достаточно карманных средств. Создаётся индустрия молодёжного досуга, осваивающая эти средства в зримое выражение кинотеатров, комиксов и музыкальных групп. Страны метрополии накрывает первая волна субкультур. Это понятие можно приложить к пользовательскому сообществу, хотя субкультура основана на отличающемся от большинства стиле, тогда как пользовательское сообщество – это сообщество статусного использования брендов. Новые молодёжные сообщества включились в протестную волну конца 50-60-х, привнеся туда развлекательную атмосферу своей среды. В целом она была настроена с антикапиталистическим уклоном, хотя этот уклон далеко не всегда соответствовал симпатиям к СССР. Он мог быть направлен и к маоистскому Китаю, жгучей марксисткой выдумке очередного умного француза или, что чаще, просто к абстрактному Неприятию. Первыми ласточками стали экологические, пацифистские и антиядерные движения 50-60-х гг., сопряжённые с антиколониальными и антивоенными движениями. Попадая в контекст, например контекст Вьетнамской войны, эти движения наносили Надзору существенный ущерб и оценивались государствами метрополии как враждебные. В США 15 мая 1969-го года в Беркли был открыт огонь по протестующим студентам, погиб один человек и десятки были ранены. 4 мая 1970 году в США Национальная гвардия Огайо расстреляла студентов Кентского университета. Погибло четыре человека. В том же году были убиты двое студентов Джексоновского университета. Подобными сводками было не удивить те два десятилетия. Важно отметить, что в ту пору погибали не только бузотёры расовых меньшинств, но и студенты, группа по определению молодая и склонная к статусному потреблению. Это видно по ещё чёрно-белым фотографиям, где кровь слишком часто пятнала модную одежду. Жестокое отношение к протестующим объяснялось борьбой с распространением коммунизма и левых идей, которые подрывают местную авторитетную власть. Напротив, аналогичное насилие в странах Варшавского блока, применяемое к протестующим, рассматривалось как незаконное и тоталитарное. Разделение на правильных и неправильных протестующих было характерно для обеих сторон Холодной войны, хотя протестное движение США, те же хиппи, не были агентами СССР, а являлись некой третьей «силой». Её-то и было решено влить в капиталистическую систему. В 80-х гг., с угасанием СССР, протестный бренд перекупается-переплавляется в пользу поддержки глобальной системы капитала. Процесс хорошо виден на апроприации Спектаклем лидеров 68-го года во Франции. Анархист Даниэль Кон-Бендит стал чинным депутатом Европарламента. Один из вождей красных, Марк Кравец, превратился в одного из шефов обуржуазившейся французской газеты «Либерасьон». Интересно, что бывший главред «Либерасьон», Серж Жюли, один из лидеров Мая 68-го, продал газету представителям компании Ротшильдов. Участник майских беспорядков Андре Глюксманн позже стал обеспеченным апологетом капитализма и демократических бомбардировок полупериферии. А Бернара-Анри Леви, словно капиталистического скаута, первым засылают на территориих, куда готовится ступить протестный бренд. Об Б-А. Леви точно высказался Пьер Бурдье: «Но говорить о Бернаре-Анри Леви ниже достоинства социолога... Нужно видеть в нем всего лишь структурный эпифеномен, являющийся, как электрон, выражением поля. Его невозможно понять, не поняв логику поля, производящего его и дающего ему скромную силу». В данном случае Б-А. Леви выражает смену лояльности, формационный сдвиг последней трети ХХ века, когда вчерашним бузотёрам предложили занять привилегированное положение. Интенция протеста никуда не делась, но зато оделась с лоском сияющих брендов. Протест мог по-прежнему бунтовать, но уже не мог бунтовать против системы капиталистической солидарности, ибо она, во всём многообразии стилей и газет, стала движущей силой этого протеста. И вот на общих антивоенных демонстрациях 15 февраля 2003 года против вторжения метрополии в Ирак, собравших несколько миллионов человек… не произошло ничего. Вообще. Ничего. Протестный бренд был окончательно подчинён тем, против кого он недавно боролся.

13. Реальность нового, перекупленного протестного бренда высказала миру своё апарте: есть правильные протестующие, поддерживающие глобализацию и есть неправильные протестующие, агентные чему-то другому. Есть правильная позиция глобальной солидаризации и есть неправильная позиция сил, желающих эту солидарность подорвать. Вокруг этой темы строится цензура протестного бренда. Метрополия допускает протесты против своего правительства или налогов, но никогда – против самого концепта капиталистической солидарности с какой бы стороны его не оспаривали. Поэтому не всякий протестующий, высказывающий протест против местных авторитетных властей, поддерживается медиа глобального бренда. В феврале 2011 года в Бахрейне вспыхнули волнения молодёжи. Функционал соответствовал ветрам Арабской весны: против беззакония, коррупции и за свободу. Нашёлся красивый стилистический жест – Жемчужную площадь переименовали в площадь Освобождения. По итогу суннитская верхушка просто пересажала-перестреляла лидеров шиитского меньшинства, в т.ч. в КСА казнили шиитского богослова Нимра ан-Нимра, а в страну произошла «гуманитарная» интервенция саудовских и эмиратовских военных. Держатели прав протестного бренда высказали озабоченность, т.е. устранились из происходящего в Бахрейне, ибо протестующая шиитская молодёжь рассматривалась как потенциальный агент Ирана, отрицающего силу глобального протестного бренда и продвигающего свою ось-бренд. При этом сам Иран, имея возможность массово обучить бахрейновскую молодёжь так же, как сирийскую, ливанскую и иракскую, сконцентрирован на борьбе с Израилем и многолетнюю борьбу шиитов Бахрейна поддерживает в основном словами. Для того, чтобы пролить на себя благодатный дождь протестного бренда, нужно не просто бороться против действительного угнетения, но и со всей точностью выступить в поддержку глобальной производственной солидарности. И, соответственно, наоборот – любой настоящий, действенный, живой, горячий бунт начинается не со столкновения с властью, а когда с ней сталкиваются, чтобы разрушить маниакальную глобализацию брендов.

14. Почему пользовательские сообщества, строящиеся вокруг одних и тех же брендов, в странах метрополии менее, а в странах периферии более агрессивны? У разных обществ разные возможности по удовлетворению статусного спроса, и бедные пользователи не могут включиться в процессуальный карнавал с той же беззаботной яркостью, что их метропольные сверстники. Это рождает агрессивное поведение фанатов бренда, которые хотят добиться равного с метрополией статуса протестным путём. Естественно, что добиться этого через протестную практику невозможно, т.к. с помощью неё нельзя подняться в глобальной цепочке разделения труда. Смутное понимание этой ситуации порождает вполне реальную ярость, направленную против тех, кто, по мнению протестующих, мешает достигнуть им статусного пользования товарами. Это даже не государство, которое, если оно только что лишилось авторитетного языка, более не притягивает гнев пользователей, а иной, ответный протестующий бренд, конфликтность с которым является сакраментальной. На майских беспорядках 2018 года в Москве, где протестовали против очередной инаугурации В.Путина, столкновения протестующих происходили не с полицией, а с конкурирующими протестующими патриотического лагеря. 24 ноября 2013 года примечательно не только первыми столкновениями между «Беркутом» и «Майданом» в Киеве, но и сбором на Михайловской площади «Антимайдана». Вся ненависть и вся энергия уходят в соперничество с конкурирующим брендом. Спектакль одновременно тянет себя в разные стороны и тем расширяется. Средь рвущихся одежд проявляется то, что ещё дозволено свергнуть. Например, знаки прежней лояльности (памятники, значки, даты праздников), устранение которых происходит во имя провозглашения новой, правильной лояльности (истинным памятникам, значкам и праздникам). Тогда как подлинное восстание заключалось бы не в рекультивации символического, этом хоббитовском путешествии от одного к другому, а в полной смене ролей, ориентаций, правил. Вместо движения в одном направлении – западном или восточном – движение на все четыре стороны, что означает, опять же, только одно – восстание против всех. Пользовательский протест далёк от этого. Более того, он даже не о проблемах и людях, которые его породили, а о брендах, которые жаждут денежной осанны. Ведь им так необходимо демонстрировать свою лояльность! Доказательства лежат на самом виду, в самой речи, которая звучит с непременным пользовательским акцентом: «Я, как настоящий патриот…», «Я, как сторонник европейских ценностей…», «Я, как противник власти…», «Я, как революционер…», «Я, как гражданин» – эти и другие трюизмы настолько въелись в речь, что их значение даже не считывается. Но к чему эти вечные обособления, к чему прилаживания «Я» к означающей константе? Почему пользователи говорят от лица группы, класса, коллектива, множества, нации, народа, протестующих, но не от своего лица, поставленного в единственную позицию? Потому что необходимо показывать лояльность внешним брендам, владеющим человеком. Без них он теряется и начинает плакать. Поразительно, но при всей индивидуалистичности современности, которая кичится персонификацией человека, тот редко находит смелость заявить о себе, как об автономном Я. Оно прилепилось к бренду, с которым не так страшно жить. Отсюда вся конфликтность полупериферийной Восточной Европы, где в протесте сталкиваются идеи легитимности и лояльности: чтобы оставаться легитимным, необходимо лояльно относиться к набору брендов метрополии. Поэтому же неудача реформ на послесоветском пространстве часто отсылает к тому, что «кто-то» не соответствует правильным ценностям. «Что-то» не получается потому что «кто-то» стилистически не отвечает духу изменений, отчего неизменно предлагается избавляться от памятников, значков и праздников. В неистовом карго-культе разрушаются последние авторитетные барьеры. Глобалистскому бренду освобождают дорогу, чтобы он наконец-то проехал по людям.

15. В декабре 2014 года в палаточном городке на Площади Независимости в Киеве появилась растяжка: «Мы с русскими по крови – братство, но никогда – по братству рабства». Это типичное раздебняющее апарте. Оно было произнесено со сцены, которой являлся медийный образ Майдана. Апарте было произнесено для себя, т.е. для протестующих Майдана, где и висела растяжка, но при этом нацелено не на площадную общественность, а на зрительный зал, в данном случае Россию и русских. Что подразумевало это высказывание? Оно подразумевало, что русские находятся в состоянии рабской подавленности, вызванной наличием в России авторитетной власти. Но почему это высказывание вообще появилось на Майдане? Он ведь выступал против властей Украины, против президента в лице В.Януковича и его правительства, за абстрактную свободу и такую же абстрактную евроассоциацию. Какое отношение к этому имеют русские и их отношения с авторитетной властью? С точки зрения протестного бренда связь самая прямая: В.Янукович приостановил процесс евроинтеграции, следовательно, отказался от дальнейшего единения с брендом богатой европейской жизни, а значит, солидаризовался с неевропейской жизнью в его самом близком варианте – Россией. Последняя стала актором майданного протеста на правах тлетворной демонической силы, утаскивающей свободные страны в колючку Таможенного союза. «Я девочка! Я не хочу в ТС! Я хочу кружевные трусики и ЕС!» – плакат молодого пользователя с Майдана показывает, что протестный бренд всегда инфантилен и потому, как всякий ребёнок, обращает внимание на мелкие обиды и такие же мелкие события. Они помогают пользователям ориентироваться в информационной пучине. Протестный бренд осуществляется в ощупывании иных брендов, их сортировке, апроприации и отбраковке, условием чего является принятие омажа глобалистских ценностей. Успех Майдана состоял в том, что он переподчинил часть столичных территорий – саму площадь – под глобальную медийную юрисдикцию, став её экстерриториальным агентом. Поэтому когда 30 ноября 2014 года протестующих попытались разогнать силой, это стало фатальной ошибкой власти. Она покусилась не просто на протестующих студентов, а на выражение ими того принципа, который управляет планетой. Итог был закономерен. Майдан вообще можно назвать кузницей брендов, некоторые из которых стали невероятно удачливыми и оказались включены в мировой протестный бренд. Например, бренд об Украине, как о молодёжной нации, которая рвётся из тьмы в светлые объятия Евросоюза. Протесту необходимо быть молодым и он всегда делает акцент на своей юности. При этом украинская нация объективно оставалась одной из самых вымирающих в мире, чья численность с 1994 года стабильно убывала от почти ста до почти полумиллиона человек в год. К тому же средний возраст жителя Украины составляла чуть более сорока лет, что было даже выше, чем в соседней России. Украина оказалась населена объективно угасающим народом, где последовательно сокращалась доля молодёжи, что не помешало бренду представить всё с точностью до наоборот. Протестный бренд вообще, как конкретное отрицание объективности, есть производитель симуляционных образов.

16. Россия, являясь обществом авторитетной власти, столкнувшись с Майданом, не поняла, как на него реагировать. Первым выработанным иммунитетом было обвинение в фашизме, который утвердился на Украине. Для России, черпающую объединяющую легитимность из культа Великой Отечественной, это было логичное, но устаревшее на полвека заявление. Одна из сущностных проблем авторитетной власти в том, что она не успевает качественно реагировать на новые вызовы, являясь властью по-химически реакционной. За фашизм был принят ворох разнообразных коммерческих лейблов, начерченных то на флаге, то на щите, носители которых были и остаются типичными пользователями, объединёнными не идеей ХХ века, а желанием статусного пользования важных символических товаров. Поэтому России поначалу не удалось купирование протестного бренда. Неправильно обозначив то, против чего велось контрнаступление, авторитетная власть только укрепила враждебный бренд. По федеральным российским каналам безостановочно завывала иеремиада, рассказывающая об ужасах украинского фашизма. Провал атаки на бренд заключался не в его антиинтеллектуальности, потому что журналист Д.Киселев «доказывал» наличие украинского фашизма на известных тезисах Умберто Эко, а в том, что авторитетная власть своим патетическим вниманием взрастила то, что, собственно, влачило достаточно жалкое существование. Из разрозненных десятков протестных группировок, насчитывающих сотни и тысячей пользователей, был вылеплен ужасный всепожирающий молох, а из организаций, занимающихся контрабандой сигарет на венгерско-украинской границе, была создана вторая НСДАП. Российский авторитет усиливал притягательность протестного бренда, наделяя его той разрушительной силой, которой у него не было. Напротив, целесообразная атака на бренд, в т.ч. протестный бренд, заключается в демонстрации его несовременности, отсталости, немодности и провинциальности. Парадокс в том, что авторитетные власти всё равно работают на усиление протестного бренда, полагая, что важнее показать весь соседский (или внутренний) ужас своей верноподданнической аудитории. Именно она в самый критический момент остаётся безрезультатно-пассивной, предлагая протестному бренду действовать вместо неё.

17. Украинские события 2014 года впервые высветили не тактику протестного бренда, которая была хорошо знакома по бархатным «революциям» и Арабской весне, а новую форму противодействия бренду со стороны авторитетных властей. Ранее протестный бренд успешно расправлялся с авторитетной властью, которая, не задумываясь, спускала на него броневики. Пользователи действовали как хилый гопник, нарывающийся на удар, чтобы санкционировать появление из-за угла мощной впряги. Протестный бренд добивается, чтобы его противник был оттеснён в гетто, в тот самый осквернённый угол, где неправильное сакраментальное должно подумать над своим поведением. При этом сам протестный бренд также локализуется в гетто. Речь не только про окраинные криминальные районы, но и про концентрацию протестной молодёжи, которая непременно сгнаивается на площадях. Одним из таких гетто был майдан Незалежности. Его структуру пытались описать как вечевую демократию, анархическую коммуну или спартанский лагерь, принося в ономастику немало рациональных аргументов, забывая о главном доводе – силу своего существования Майдан черпал не из собственного бытия, а из внешнего источника. Речь о глобальном протестном бренде, по догмам которого авторитетная власть не может задавить правильных протестующих, гарантом чего являются страны праводержатели бренда. По своей структуре Майдан оставался гетто, самоуправляющим и огороженным, этнически однородным и протестующим, криминальным и не лишённым романтики, к тому же имеющим немало онтологических врагов, среди которых правительство было не так презираемо, как купленный бренд Антимайдана. Майдан управлялся авторитетами, которые доказывали, что знают и хранят традицию этнического протеста лучше, нежели остальные и, как все авторитеты, они были связаны с корпорацией власти, в которую по итогу и вошли, оставив рядовую пехоту с померкнувшими протестными символами. При этом символическое гетто упорно доказывало, что оно и является волей нации, попутно стремясь загнать в аналогичное гетто всех несогласных пользователей. Именно эта тактика была перенята авторитетной властью России и применена к угрожающему этой же власти протестному бренду. Россия повысила ставки тем, что геттоизировала не просто бренд или центр столичного Киева, а всю Украину. Россия вооружённым способом заняла Крым и вложилась в ответный протестный бренд на Донбассе, создав одно территориально нерешаемое и второе территориально болезненное нагноение. Эти территории протестный бренд не может освоить никаким иным путём кроме открыто-вооружённого, а это уже идёт вразрез с развлекательной протестной фактурой. Веселуха протеста готова улюлюкать и загонять чужую сакральность в угол, но искренне обижается, когда с ней поступают также. Гетто само оказалось в гетто, откуда не существует простого и безболезненного выхода.

18. Авторитетная власть постоянно недооценивает агентность народа. Привыкнув управлять речью, идущей в обход формальных институций, авторитетная власть полагает, что и выступившие против неё люди точно также спровоцированы каким-то неформальным указом. Отсюда вечный авторитетный крик, что протесты срежиссированы из-за рубежа. Это так, но не в том смысле, как, вероятно, понимают авторитетные власти, мыслящие существование некоего командного центра, рассылающего инструкции и директивы. Авторитеты никак не могут уловить невидимое распространении брендовых отношений, когда оторванный от объектности образ, делает пользователей одержимыми идеями правильного статусного потребления. Споры этих брендов содержатся даже не в отдельных товарах вроде фильмов или текстов, а вообще в том господствующем англоязычном пространстве, в котором на 2015 год существовало 53,6% всех сайтов Сети. Сконцентрироваться в реальный протест они могут вдруг, совсем внезапно и в пику тем колоссальным процентам, которые на очередных выборах получил кандидат от партии авторитета. Эту неожиданность обычно трактуют, как инспирированную вражескую атаку, словно современность по-прежнему топчется на пороге ХХ века. При таком отношении человек для авторитетной власти становится инструментом осуществления сторонней воли, тем самым одержимым, которого можно убить. Конфликт переходит в понятную насильственную плоскость, которая, ввиду того, что за правильных протестующих вписываются правильные страны, оказывается для авторитетной власти плачевным. Единственный конфликт современности, который развился по иному сценарию – это Сирия, где вмешавшаяся (2015 г.) в войну Россия опробовала изобретённую на Украине тактику. Легитимные группы из тех, что были одержимы протестным брендом, оказались последовательно геттоизированы, из-за чего были вынуждены смешаться с теми группировками, апарте которых глобальный протестный бренд признать никак не мог (радикальными исламистами). Впрочем, протестный бренд, локализуясь в ограниченном символическом топосе и не добиваясь при том быстрой победы, постепенно сам превращается в гетто. Со всем вытекающим криминалом и радикализацией. На первых сирийских видео 2011 года какая-нибудь эмансипированная девочка смело кричит в мегафон, да пляшут мальчики в жёлтых штанах. Через год-полтора микрофоном завладевает уже бородатый смуглый исламист. И он не собирается его выпускать. На мировой периферии протестный бренд ещё можно раствориться в чём-то даже обнадёживающей гражданской войне или религиозной резне.

19. Протестный бренд ищет не возможности начаться, а возможности запомниться и тем – начаться. Протесность неразлучна с моментальной коммуникацией, которой для мобилизации нужно что-нибудь хлёсткое, а не то, что уже есть, не то, что уже происходит. Известно, что гражданская война в Сирии вспыхнула в 2011 году с вполне объективного и давно назревшего недовольства. При этом постоянном указывается, что толчком революции стали кровавые мартовские события в Дараъа, где местный Надзор жестоко расправился с людьми, требовавшими отпустить мучимых за политическое хулиганство подростков. Расстрел граждан породил новые демонстрации, а те – ещё большие расстрелы. Город Дараъа прозвали колыбелью революции, благодаря чему сформировался популярный стереотип, что с тех самых школьников всё и началось. Тогда как первые серьёзные столкновения начались не с Дараъа, который в этом плане был лишь третьим городом, а с Дамаска и затерянного в долине Евфрата городка Абу-Камаль. Но авторитетная власть сама предоставила фотогеничный образ – запытала обыкновенных подростков, а после расстреляла тех, кто за них вступился. То, что к тому моменту уже началось – многоуровневое сирийское противостояние – наконец-то получило возможность запомниться и тем – начаться.

20. Пользователи, одержимые протестным брендом, удивительным образом стремятся к приобретению непротестных характеристик. Как правило, образованные протестующие полупериферии маниакально подчёркивают послушность, исполнительность, причёсанность, аккуратность пользователей метрополии. Мусор там летит исключительно в урны, по велосипедным дорожкам ездят только велосипедисты, общение исключительно вежливое и улыбчивое, на красный свет всем приличествует стоять, а на красный свет всем приличествует стоять – эти качества сами по себе неплохи, но они включены в дисциплинарную сетку вышколенности, присущую не людям, а, скорее, прислуге. Её натренировывает система штрафов, осуждений и поощрений, что отсылает к принципам того же Надзора, в борьбе с местной версией которого пользователь надеется освободиться. Как всегда речь идёт лишь о переориентации лояльности на влекущий бренд, чьим правилам необходимо соответствовать даже строже, нежели опротестованным отношениям. Современный протестующий отнюдь не выступает против самого принципа правил: великий праздник непослушания – это не про тех, кого вызывают на бунт через «Facebook». Протестующий умеет читать и писать, более того – читает и пишет, горделиво научившись разделять правила на благие и преступные, разница которых прочерчивается не по их содержанию, строгости наказания или обязательности исполнения, а по тому, каким брендовым системам они принадлежат. При всей своей вещественности брендовые протесты регулируются представляемыми химерами.

21. Можно подумать, что авторитетная власть имеет какое-то преимущество или предпочтение перед протестным брендом. Это не так. До поры до времени они не трогают друг друга, покуда барьеры, охраняющие привилегированное авторитетное кормление, не начинают быть уж слишком высокими, а власть, их воздвигнувшая, уж слишком несговорчивой. Авторитетная власть не является ни актором противоборства со Спектаклем, ни актором противоборства вообще, чаще всего ограничивая горизонт ожиданий получением стабильных прибылей. У Спектакля, как и у протестного бренда, в современности попросту нет достойных соперников, поэтому приходится выстраивать хоть какую-нибудь оппозицию. Даже авторитетная твердыня Китая со временем может показаться не такой монолитной. Увы, в современном мире осталось всего два вида борьбы: восторженный и протестный минет капиталу.

22. Почему Спектаклю приписывается импотенция тех, кто борется с ним, исходя из его же логики? Как ни странно, ответить на этот вопрос помогут события XIX века. В проходной статье С.Екельчика 2006 года «Человеческое тело и национальная мифология: некоторые мотивы украинского национального возрождения XIX века» описывается следующий случай. В 70-х гг. XIX века по Херсонской губернии проезжал российский император Александр II. По традиции самодержца встречали хлебом-солью, поданном на белом холсте. Но группа местных украинофилов добилась, чтобы одно из полотенец оказалось вышито в их народном стиле. Александр II принял хлеб-соль с поданной тряпицы, даже не обратив внимания, что это была вышиванка. Для Александра II вышитый рушник не был символом подавляемого в Империи украинофильства, а был частью более сложной многоуровневой системы приветствия. Полотенце просто входило в связку хлеб-соль, означающую чествование гостя. Но для украинофилов вышитая холстина была символом напоминания о существовании себя и той деревенской культуры, которую они пытались обожествить в нацию. С.Екельчик подытоживает: «Действительная смысловая коннотация этого знака была известна лишь небольшой группе непосредственных участников этого события и, значит, существовала только для них». Если отвлечься от пассажей вроде «антиколониальное тело украинского патриота», историк вполне корректно указывает, что в последней трети XIX века у украинофилов просто не было другой территории борьбы: «…пространство для выражения национальных и оппозиционных чувств ограничивалось домом патриота, его (или её) одеждой, предпочтением национальных блюд, напитков, причёской, характерными усами и листом бумаги». Это было вызвано не только репрессивной политикой авторитетных российских властей, которые запретили печать книг на украинском (Эмский указ 1876 г.), но и тем, что украинофильские интеллектуалы работали с архаичной деревенской культурой, продляя народные и изобретая псевдонародные традиции. Но кому были понятны эти знаки? Только самим украинофилам, которым приходилось объяснять своё значение народу, субъектность которого они хотели отстоять. В одном из рассказов Агатангела Крымського повествуется о плачевном результате хождения в народ: «Сразу после обеда Присташенко обрядился в украинскую рубаху, подпоясался кушаком и надел на голову папаху. Он одевался для поездки в село Бочаривка. Театральность не только не смущала молодого человека, но напротив, очень нравилась ему и поднимала его дух. Он чувствовал себя как будто вознесшимся над своей обычной, прозаической повседневной жизнью». Крестьяне удивляются такому виду Присташенко, по итогу опознают его как вора и избивают его. В романе Ивана Нечуя-Левицького «Тучи» есть эпизод, когда студент Павел Радюк возвращается домой к родителям в деревенской одежде. Родители дивятся, не понимают такого облачения, на что получают сердечную проповедь: «Мы, отец, носим крестьянскую свиту потому, что мы народники, мы на стороне народа, мы – националы! Нося свиту, мы выступаем против деспотизма, угнетающего нашу литературу, нашу жизнь». Стиль, как это часто бывало в XIX веке, стал для украинофилов полем выражения идеологии. Но причём тут Спектакль? Во-первых, в условиях апартеидного Спектакля Павел Радюк втайне от самого себя размышлял бы так: «Мы народники, мы на стороне народа, мы – националы, потому что носим крестьянскую свиту». Во-вторых, пример нативистского украинского национализма конца XIX века показывает, что его стилистические знаки – галушки, борщ, вышиванка, одежда, усы – в целом были понятны только самим украинофилам, а искусственное изобретение традиции (кстати, было бы интересно связать с этим тему авторских прав) вызывало вопросы у деревенской культуры. «Антиколониальное тело украинского патриота» оставалось недостаточным средством для превращения народа в нацию. Даже к концу XIX века украинский национализм был представлен сравнительно небольшой группой интеллектуалов. В монографии российского историка Алексея Миллера «Украинский вопрос в Российской империи» на этот счёт приводится интересное замечание: «Действительно, чтобы убедиться в том, что силу украинского национального движения нельзя недооценивать, достаточно сравнить его с белорусским. Но и преувеличивать эту силу также не стоит. Вплоть до революционных времён оно так и не стало массовым. Е. Чикаленко, сам украинофил, не без иронии заметил в своих мемуарах, что если бы поезд, в котором в 1903 г. ехали из Киева в Полтаву делегаты на открытие памятника Котляревскому, потерпел крушение, то это означало бы конец украинского движения на многие годы, если не десятилетия – практически все его активисты помещались в двух вагонах этого поезда. Не забудем также, что только на рубеже веков украинофильство смогло решить две ключевые для всех таких движений задачи – стандартизировать язык и создать его словарь, а также сформировать собственную целостную национальную концепцию истории. (Чехи, с которых украинофилы брали пример, сумели сделать это уже в первой половине XIX в.)». Точно также как русская нация не успела сформироваться из-за революционных событий, украинская нация сложилась благодаря ним. Стилистического существования в режиме постоянного давления со стороны Империи было недостаточно, чтобы преодолеть вторую фазу нациогенеза по классификации Мирослава Гроха. Из попытки интеллектуалов доказать отличие масс на основе изобретённой культуры до широкого народного движения с политическими требованиями. Удивительно, но и в XXI веке, уже сталкиваясь с данностью Спектакля, различные движения по-прежнему пытаются заменять гранаты галушками, а Адорно местным Дмитрием Донцовым.

23. Использование в рамках Спектакля нативистских практик мгновенно задействует апарте. Александр II не понял, что поданный рушник означает акцию угнетаемого меньшинства, но для ангажированного меньшинства знак оказался считываемым. Более того, он мог быть расценен как революционно (напоминание о себе), так и негационно (покорность метрополии). Проблема в том, что знак был предназначен для самих себя, причём для «меньшинства себя», которое на тот украинофильский момент занималось изобретением традиции. Для внешнего мира такой стиль неповиновения либо не значил ничего, либо значил пребывание «стиляги» в какой-то маргиналии, в гетто. Это вид апарте, в котором главным адресатом является не зрители в зале, а сам говорящий. Группировки, разговаривающие таким языком, предстают для зала как одномерный объект. Деревенская расписная рубаха остаётся в нём просто деревенской расписной рубахой, а не частью бинарных оппозиций колония-метрополия, нация-империя, угнетённые-угнетающие. Спектакль обожает такое разделение, ибо оно превращает одержимую группу в подобие городского или сельского племени, этнография которого экзотична, но в целом безразлична. Племенные талисманы, тотемы, ракушки и черепа остаются для наблюдающего фотогеничной туземщиной, и их коннотативное значение (дополнительный смысл) проигрывает значению денотативному (общий понятийный смысл). Малиновые штаны для землян из «Кин-дза-дза!» были просто одеждой инопланетян (денотативное значение), а для самих инопланетян они являлись средством социальной стратификации (коннотативным значением). Поэтому тот, кто в Спектакле нацепляет излишек стилистических знаков, замуровывает себя в денотативном гетто, откуда доказывают коннотативную важность своей одежды, причёсок, татуировок и взглядов на жизнь вообще. К примеру, политизированные субкультуры имеют символику, выражающую фланги политического спектра (кресты, звёзды, свастики и даже сельскохозяйственные орудия). Денотативно стороннему человеку всё более-менее понятно – это какие-то политические активисты. Но коннотативное значение этих знаков понятно только их носителям, да и то не всем и не до конца. Характерна смена значения у кельтского креста, политизированную версию которого создал Жан Тириар. На данный момент кельтский крест понимается как денотативная принадлежность к политической позиции и коннотативно к тем, кто является сторонником естественного и политического неравенства. При этом упускается из виду ещё одна коннотативная сторона дела: Жан Тириар долгое время был ультралевым, а став пан-европейским националистом, писал про евро-советскую империю, вовсю сотрудничал с социалистами Третьего мира, а «Молодая Европа» с кельтухой на груди громила ультраправую организацию ещё живого Доминика Веннера. Стилизация кельтского креста была популяризована Тириаром, чтобы отойти от свастико-немецкого национализма и вернуться к «национал-большевистскому» видению Европы. Так на ровном вместе вспыхивает конфликт. В противоречиях, выполненных по правилу p+1, происходит всякое движение протестного бренда. Противоречие рождает спор, спор приводит к разногласиям, разногласие к войнам. Гетто идёт войной на гетто. Толпы зевак, не понимая причин конфликта, снимают всё на камеры. Детонационный процесс Спектакля запущен. В торричеллиевой пустоте хлопают в ладоши.

24. Вся конфликтность протестного бренда – это бесконечные стилистические войны, понимаемые как войны сакраментальные и политические. В них невозможно победить, то есть осуществить декларируемый политический принцип. Посредством него возможно выразить себя. Впрочем, при наличии сетей моментальной коммуникации, удовлетворение этой потребности не менее, а то и более желанно, чем потребность желудка в хлебе насущном.

25. Протестный бренд чрезвычайно сентиментален. Он давит на образ, чувства, эмоции. Вот христиане на египетском Тахрире встают кольцом вокруг мусульман, чтобы те смогли помолиться; вот добровольцы убирают мусор в эргономичный совочек. Подписи к фотографиям не проверить, они могут быть чем угодно, Все факты девальвированы, есть только медиа-интерпретация, которая показывает пользователям, что их сакраментальность действительно толерантна и экологична, а значит, в точности соответствует бренду, которому они поклоняются. В брендовых протестах на первое место выходит образ, очищенный от примеси текстуальности – достаточно подрисовать текст (который давно не печатается, а подрисовывается) и образ сменит значение. Собственно, брендовый протест и обусловлен коммерческим образом. Напротив, революции Новейшего времени были обусловлены идеологически, т.е. важны были догматические тезисы, опиравшиеся на разработанные тексты. Если та же Английская революция не имела в предшественниках разработанных политических текстов, а интеллектуалы спорили на теологические темы, то уже Французская революция положила в своё основание структурированный корпус книг и идей. Ещё яснее это видно на примере Октябрьского переворота, ставшего финалом Российской революции. В Новейшем времени сложилось заговорческое отношение к революции, выраженное в создании законспирированной организации, формировании ударного ядра, интеллектуального обосновании своих действий и т.д. Таково было индустриальное общество с его очерченными классами крестьян и рабочих, которым требовалась такая же очерченная мобилизационная идея, тогда как послеиндустриальное устройство предполагает занятость населения в сфере услуг. Она в свою очередь предполагает не механический труд фордистского типа, а производственные отношения с информацией, образами. Для жёстко связанной идеологии больше не остаётся места. У идеологии и образа два главных отличия: идеология подчиняется догме, а образ подчиняется стилю; идеология построена на логике, а имаж-политика на ассоциативном мышлении. Идеология тоже использует образы, но перед этим идеология проходит долгий путь от интеллектуалов до более призёмлённых интерпретаторов и, наконец, прямолинейных лозунгов, плакатов и примитивных карикатур. Тогда как протестный бренд сокращает этот путь, сразу переходя к образу и практически отказываясь от обуславливающих его текстов. Ранее образ был опосредован идеологией, а в современности он избавился от сковывающих его скобок, став чистым и рафинированным. Порой всё даже происходит почти без слов – хлёсткая метка, короткий призыв, запоминающаяся песня, правильно подобранный цвет повязки, логотип, эмблема. Какие идеологические тексты предшествовали волне т.н. «цветных революций»? Никакие. Ничего и никого. Всё, что было это брошюры типа «От диктатуры к демократии» Д.Шарпа, т.е. работы не теоретические, а практические. Это инструкция как, а не почему надо действовать. Отсюда «лотосовые», «гвоздичные», «померанчевые» «революции» – в самих названиях застолблено не что-то социалистическое, а стилистическое. Да и меняются по итогу только ленточки.

26. В протестном бренде взаимосвязанное повествование уступило могуществу пульсирующих картинок. Бренд обращается к впечатлению, к игре, к движению, к приключениям, к наслаждению, к эмоциям. Поэтому он эффективнее идеологии. «Техника государственного переворота» Курцио Малапарте безнадёжно устарела. Сегодня важно захватить не телеграф, а посредством моментальных коммуникаций навязать образ, присягу которого примет глобальный протестный бренд. Он ассоциативен, ему не нужны целостные логические построения. Зато пользователи прекрасно понимают ролики и символы, картинки и песенки, телодвижения и цветовую палитру. Наглядность древнее вербальности. Без неё не обходились знаменитые бунты прошлого вроде восстания Краснобровых или Жёлтых повязок в Китае. Разница в том, что в современности удачный образ сразу становится виртуальным, проникает в Сеть и складывает вокруг себя сетевое множество, для формирования которого больше не нужны ни вожди, ни программы, ни даже вопиющая нищета или кризис. Оно, это пользовательское множество, может внезапно собраться и также внезапно рассыпаться. Что кому скажет сегодня имя Ваэля Гонима? Кто это такой? А это человек, инициировавший протесты, скинувшие с египетского трона Х.Мубарака. Он создал в «Facebook» страничку «Каждый из нас Халед Сайд» (замученный египетским Надзором журналист), где призвал к всеобщему неподчинению. Была ли у восставшей египетской молодёжи единая программа? Нет. Вела ли восставших структурированная партия? Нет. Но образ, выраженный в мученическом лице Халеда Сайда, мобилизовал людей лучше любой идеологии. Мышление одержимых брендами руководствуется разрозненными знаками, контроль за производством которых означает и контроль за умонастроением свободных, творчески мыслящих пользователей. А так как контроль за этим производством никогда не принадлежит самим протестующим, но всегда внешним развитым странам, то и действительно освободиться в ходе протестов невозможно. Возможно лишь попасть под власть более продвинутого Зрелища.

27. Портрет современного протестующего состоит из пикселей. Это разноцветные мигающие знаки, в которых важна правильность сложения в общую картинку, узнаваемость которой служит в качестве паспорта. Идентичность становится наглядной, тем, что можно предъявить даже не открывая рта. Например, для пользователя-националиста вполне характерно утверждение: «Националистом может быть только непьющий и некурящий человек». Казалось бы, националистом может быть любой человек, кто желает видеть народ в качестве политического субъекта. Только это является сущностью национализма и ничего более. Утверждение, что националист не может курить или пить не кажется для части националистов абсурдным (ибо они пекутся о здоровье нации), но это всё равно что заявить, что националистом не может быть человек, носящий шляпу или предпочитающий крикет вместо бокса. Для сущности национализма это не имеет значения, но для брендового протеста важно именно это – пользовательские стаи будут спорить как раз вокруг вопросов о курении и некурении, трезвенничества и пьянства, хотя для националистов XIX века эти вещи не были определяющими. Можно было курить, можно было не курить, но одинаково бороться за провозглашаемый идеал. Более того, курение из стилистического знака могло стать политическим. В 1848 году миланцы решили не курить в публичных местах, дабы не спонсировать табачным налогом оккупационное австрийское правительство, что по итогу вылилось в вооружённый конфликт с властями. Но для пользователя важен конфликт не с ними, а с конкурирующими стилями, в которых он видит посягательство на своё «Я».

28. Один из сильнейших аргументов протестного бренда – это апелляция к живости, энергичности, движению, инициативности и активности. Протест представляет себя как социальный праздник, развеивающий затхлый воздух авторитетных сообществ. Трудно не следовать за его дуновением, ибо всякий несогласный объявляется мёртвым пассивным грузом, тянущим жизнь на дно. Протест, наоборот, обставляется как весёлый день неповиновения, когда, якобы, можно сбросить старые социальные роли и примерить новые. Здесь и возникает несоответствие. Протестный бренд не ниспровергает существующие социальные отношения. Ни что не летит вверх тормашками, потому что лететь нечему. Для этого нужна система оппозиций, строгое или-или, которое существовало, например, в Средневековье, чья карнавальная культура потому хороша, что всегда действует в оппозиции верха и низа, площади и дворца, церкви и канавы. Всему было своё время. Когда народ вязал чучело священника с огромной елдой и гонялся с ним за бабами? Перед Великим постом. Когда объедались блинами? Перед говением. Повседневное связано с неповседневным. Разгул с аскезой. Строгость с праздником. Так возникала цельная картина мира. Философ Бернхард Вальденфельс назвал это «оповседневниванием», что в рассматриваемом случае является процессом возникновения повседневности в схватке с тем, что ей противостоит. Ведь если есть что-то обыденное, повседневное, то есть и что-то необыденное. Неутилитарное поведение оппонирует утилитарному, праздник – труду, богослужение – обнажённой пляске. В историческом смысле повседневность это отнюдь не набор вещей и практик, окружающих того или иного человека, а то, как этот человек интерпретирует окружающую его реальность и как он встраивает в неё вещи повседневного обихода. Повседневность не существует, а изобретается. Для неё нужно усилие, в т.ч. противостояние, и при этом она не универсальна – повседневность индейца и нигерийца будет различна. В частности, повседневность Спектакля расширилась до того, что попросту не имеет внятных оппозиций и противоречий. Зрелищу даже никто не противостоит. Не в чём проявиться действительному празднику, который бы действительно мог что-то свергнуть. Нечего оповседневить, ибо всё есть повседневность. Бесповоротно прожилось уже-бытие. И, правда, что неповседневного и необычного можно представить в обществе Спектакля? Наркотическое, насильственное, эскапическое, экстремальное, стимулирующее – всё в любой момент есть в апартеидной повседневности. Что внутри этих отношений может свергнуть протестный бренд? Ничего и никого. Праздника нет. Всё сводится к ещё одной вечеринке. Тела дёргаются не в конвульсиях, а на танцполе. Настоящий бунт был бы возможен, если бы было предложено ужать повседневность, вернуть в жизнь колдовство и очарованность, сложить иерархию, зарезать Спектакль, выявить новую форму общежития, отказаться от предложенных игровых моделей… – тогда бы наступил великий праздник расточительства и аскезы.

29. Протестный бренд напрямую связан с акционизмом и наглядностью. Демонстрация позиции маскирует демонстрацию телесности, того биологического воплощения, на которое наложился бренд: протестные массы всегда раскрашены, разодёты, соревнуются за внимание камеры, пытаются выделиться стилем и текстом. Даже если протестный бренд силится выразить какое-то послание, он всё равно тужится под себя. На фестивалях в Каннах 2018 года ливанская актриса М.Исса прошла по красной ковровой дорожке с плакатом: «Остановите атаку на Газу!». На том же фестивале некая К.Стюарт в знак протеста против каблуков прошлась по ковровой дорожке босиком. В обоих случаях внимание сместилось не на посыл – кого в Каннах могут волновать убитые палестинцы – а на ту телесность, которая выразила протестный посыл. Как эта телесность была одета, чем знаменита, чем ещё может порадовать. Это чистейшее и бессмысленнейшее апарте Спектакля, в сварах которого проходит любое общественно-политическое событие. В ноябре 2015 года пользователь П.Павленский совершил поджог неработающей двери в здании ФСБ на Лубянке. К акции был заранее начертана записка: «Страх превращает свободных людей в слипшуюся массу разрозненных тел. Угроза неизбежной расправы нависает над каждым, кто находился в пределах досягаемости для устройства наружного наблюдения, прослушивания разговоров и границ паспортного контроля». То есть акция, позиционированная П.Павленским как художественная, приобретает ещё и политическое, немножечко революционное измерение. При этом неизбежная санкция подстрахована заранее обзвоненной прессой и вызванным на место фотографом. Соответственно, сам исполнитель, заявляя о своей акции не только как о художественном действии, перестает быть только художником. Он показывает себя борцом, поэтому ему можно задать вопрос – если бы у П.Павленского было с собой злого динамита четыре куска, он бы подорвал Лубянку? Он бы напал им на Надзор, как напал на него подожжённой дверью? Конечно же, нет, ибо тогда протестная аура не защитит от многолетнего заключения, а протестный бренд чурается окончательности, смертельности, пожизненности. Становится ясно, что перед публикой выступил очередной телолюб, который выбрал самый простой способ борьбы в современном мире – заявить о своем нонконформизме через симуляцию. Чтобы почувствовать разницу, можно вспомнить принявшего мученический огненный венец пенсионера Игоря Царёва. В 2008 году он поджёг себя прямо напротив мэрии Новосибирска. Человек пытался высветить проблему одиноких стариков, но, к сожалению, погиб. Игорь Царёв залез на строительные леса Краеведческого музея, продел голову в петлю и облился бензином. Собравшиеся пользователи смеялись и думали, что это что-то вроде новомодного акционизма, но Игорь Царёв не был онанистом из трансформаторной будки. Он был настроен всерьёз. Он поджёг себя и спрыгнул вниз, приняв двойную смерть – от огня и от удушья. Игорь Царёв не оповещал журналистов, не имел медийного сопровождения, не мечтал прославиться. Он был доведён до ручки конкретным социальным отчаянием, а не прельщал пользователей рассказами о всеобщем Надзоре. Его удушающее самосожжение ни к чему не привело, и по мировым СМИ не пронеслась весть о мучениях какого-то там новосибирца. Был ли такой Игорь Царёв или нет? Да? Нет? Никто не скажет наверняка. А значит, сибиряк всё сделал правильно. Он поступил так за правду. За смысл. За свободное мышление. И онтологические доводы. Сравнение П.Павленского и Игоря Царёва показывает разницу между протестным брендом и корневым поступком. Автократия зрелищности, публичности, авторства, демонстрация себя, а не проблемы и скромность, смелость, отчаяние, смерть и демонстрация проблемы, а не себя.

30. Исследованию протестного бренда можно посвятить много страниц. Для вычленения его стилистической составляющей придётся отправиться на помойку пол-культуры, но это было бы простым перечислением и комментированием вороха разрозненных источников. Это может проделать любой желающий. Важнее очертить принципы его функционирования, сакраментальную непереносимость друг друга, блеф праздничного румянца. Протестный бренд не означает смерть настоящей социальной потехи. Она по-прежнему существует, но таится не в закоулках социальных сетей.