1. Если приглядеться, слово «люди» обозначает не единство какой-то общности, а всего лишь множество. Люди – это просто множество. Отсюда можно начинать все размышления и все проблемы. Люди – это множество, и в современности это множество ризоматично. Его можно начинать с любой точки, черенковать и пикировать, выдёргивать без всякого вреда для человеческой ризомы, которая веками ползёт горизонтально, ползёт вслед за прогрессом и своими потребностями. Выплакав очередную иеремиаду, важно осознать, что её слёзы не коснутся людей. Люди, как множество, давно и бесповоротно победили. Люди сражались и выиграли. Проиграл человек.

2. Человек, как сущность и как возможность трансцендентального выхода из этой сущности, уничтожен тоталитарными силами техники, Спектакля, капитала, идеологий, государства, Надзора, рынка, антихриста и своего собственного тела. Люди, как вид, победили, наконец-то достигнув наиболее желанной и понятной им Системы. Люди со всеми их потребностями, продолжительностями жизни, сытыми животами, безопасностью, приплодом, уютом, отдыхом, досугом безоговорочно и навсегда победили. Можно ли их за это винить? Отнюдь, дунья и не могла не взять вверх. Если подумать, волноваться не о чем: то же христианство предполагает, что мир кончится от умножения греха. Как только его критическая масса станет по-настоящему невыносима, наступит Апокалипсис. Так что мир движется в правильном направлении. Тем не менее, на душе скользко, огорчительно. Всем нам сегодня немного огорчительно. Вот в чём всё дело.

3. Группы метрополии и полупериферии, хотя бы поверхностно говорящие об изменении характера современности, являются группами неудачников. Им бесконечно далеко до длящейся исламской революции, которая в начале XXI века пережигает постаграрных маргиналов так же, как их пережгла Европа и Россия за 1850-1950-е гг. Только в таких пережогах возможно прокалить мир настолько, чтобы он изменил свои свойства. В середине XXI столетия выстрелит Африка, исторгнув бесчисленные миллионы своего постаграрного населения, которое начнёт Великий Чёрный Трэк. После этого исхода в мире не останется достаточного количества околдованного малообразованного населения, которое могло бы рискнуть и воспринять родную потаённость в каких-то политических, культурных, социальных структурах, противоречивших современности. XXI век будет не только веком технологизации, роботизации, трансгуманизации, а в первую очередь столетием попыток окультивировать, ассимилировать, сломить, погасить, унять, перенаправить, понять, втянуть последний великий выдох ломающейся соседской человеческой общины. Когда-то такой же, но меньший выдох русской общины смёл Российскую империю. Выдох XXI века попытается смести мир нынешний, и на его защиту Спектакль мобилизует весь политический спектр, всё своё медийное могущество, всех своих противников, закономерно испуганных приходом новых варваров. Исход этой битвы не ясен, но по прежнему опыту можно предположить, что Великий Трэк будет остановлен. Также остановится мир, лишившись последних варваров, имевших мочь изменить его внешним усилием. Население начнёт уменьшаться или, как это принято говорить, стабилизироваться. Наступит холод технологий, который окончательно подморозит заговор забвения. Как бы ни мерцало над ним северное сияние, важно не забывать, что Его шедевром будут фейерверки.

4. Современное человеческое равенство (все равны в рабстве перед Зрелищем) основывается на объективной данности, что люди на планете Земля биологически одинаковы. Нет никого, кто жил бы по двести лет, кто вообще бы не подвергался болезням и кто мог бы позволить себе бесконечно продлевать своё функционирование. Люди остаются равным множеством, потому что принадлежат к одному биологическому виду. Неотступная и общедоступная смерть является узелком, связывающим людей всех континентов единой судьбой. Но если что-то изменит физиологическую основу человеческой схожести, то исчезнет и объективное основание равенства. Существа, имеющие возможность продлять свою жизнь до сотен лет; технолюди, теряющие уязвимость перед оружием и болезнями; функциональные особи ста пятидесяти лет, которые по-прежнему занимают руководящие места, не освобождая их для подросшей столетней поросли; неантропоморфные существа, имеющие «человеческое» сознание и мышление, но ещё имеющие хитиновый панцирь, хвосты и крылья (хотя, скорее всего, дело, как в математике, ограничится многочленами). Сценариев много и почти все они описаны в зачеловеческой литературе. Важно, что изменение человеческого базиса приведёт к сдвигу границ допустимого. Что и как будет сдерживать неумирающих технологизированных существ от установления самой неприступной диктатуры из когда-либо существовавших на Земле? Высочайший интеллект, этика, какие-то более важные занятия? Возможно. Вероятно, беспокоится не о чем. Всё будет мягко, но неизменно. И тогда, вслед за английскими мыслителями неоримского направления, из человеческой жизни исчезнет свобода. Ведь она заключается не в том, что никто не принуждает субъекта, а в том, что над ним не тяготит сама возможность этого принуждения.

5. Вместо этого трактата и вообще вместо всякого корневидного текста можно было бы написать всего одно небольшое эссе. Оно называлось бы «Квантовые ублюдки». Текст указывал бы, что через некий промежуток времени человечество или его самая продвинутая часть освободятся от биологической и технологической оболочек, перейдут на новый уровень существования, что обессмыслит всё человеческое бытие, какие-то неотъемлемые человеческие характеристики, вложенные в кровь, священные книги всех религий, почву, любовь, душу, зерно и животных. Квантовые ублюдки легко откажутся от этой материи и этой мистики, надеясь, что переход к новой форме «существования» представит перед ними и новую онтологию. Но человек при таком подходе оказывается принципиально конструируемым и творимым объектом в предельно биологическом, даже атомарном смысле. Его можно составить из подходящей натур-технологичной основы, указав на штампе, что ничего принципиального, сокрытого, потаённого в человеческом состоянии попросту нет. А это открывает простор для совершенных пользовательских отношений: игры с формой, протяжённостью, плато и впадинами, длительностью. Квантовые ублюдки насладятся беспредельным предметным могуществом, которое, вероятно, употребят на клишированную «разгадку Вселенной». Да только что с того, если никто больше не прорежется залупкой, не оплодотворит корову и бабу, пихту и пчелу, мир воздушный и преисподний? Квантовые ублюдки захотят раствориться на вес и число, а надо – на плесень и липовый мёд. Кто тогда поранится железной осокой? Что отразится в мутной луже? Зачем писатели сочиняли, поэты пели, а плохой мальчишка кричал про волков? Для этого ли? За этим? Не для этого. Не за этим. Где будет грехопадение, тайна, несовершенство, подобие, мелочная обидчивая человечинка и её же большой, несоизмеримый с телом подвиг? Квантовые ублюдки блестяще опровергнут эту ржаную метафизику. Они будут умны. Они будут совершенны. И абсолютно нечеловечны. «Замочи квантового ублюдка!» – лозунг на все времена. Надеемся, что наши несчастные потомки, столкнувшись с подобной опасностью, не купятся на фокусы вечного Аполлония. Квантовые ублюдки будут повержены. А главному квантовому ублюдку в жопу засунут квантовую швабру.

6. И вот, пожалуй, последний, самый важный вопрос. К чему это всё? Зачем опять что-то изобретать и городить? Почему нельзя довериться прежним истинам и институциям? Это правильные вопросы. Их никогда не поздно задать. Действительно, любое социальное действие и высказывание лишь глубже затягивает человека в трясину мнимости. Все наличествующие предложения по борьбе с чем-то и кем-то – это как всегда предложения по борьбе с ветряными мельницами. Человек вряд ли способен что-то сущностно изменить, ибо это сущее уже существует, оно уже есть, главное превращение свершились, чудо произошло, и в закоулках его эха успел появиться род людской. То есть человеку вполне по силам разодрать материю – чужую плоть, или чужую планету, может быть, в будущем даже звезду – но вот сменить заданность вселенских условий человек не может. Условия задачи даны непреклонным учителем: можно брыкаться, попытаться выйти за предел красной линии, капризничать, не делать вообще ничего или писать чёрной ручкой вместо синей, но слагаемые примера от этого не изменятся. Единственный выход, который предполагает мышление, испытавшее европейское влияние – это ожидать и приближать пришествия Бога. То, к чему пришёл Хайдеггер. В подготовке этого пришествия, возникает центральный, самый… нет – единственно важный момент. Недостаточно просто испарить себя, высушив тело до лавровой тонкости. Недостаточно стать сосудом, который может вместить. Речь вообще не о том, чтобы подготовить себя для вселения чего-то невозможно-громадного. Человек всё же не новостройка. Нужно стать другим. Превратиться в Иного. Понимание Бога-личности неизбежно приводит к тому, что верующему самому нужно быть подобным Богу, но не в полной его силе и копии, к чему стремится немало культов, а в дружбе, связности, микоризе, можно сказать в товариществе. С Богом нужно быть в тех близких отношениях свойства, когда появляется возможность непосредственно восприять его. Стать не громовержцем – молнию и тучка метает – а ответной Личностью, вооружённой союзной волей. Она не бросится повторять уже существующее, а предпримет то, чего ещё не было. И вот для этой страшной, почти богохульной метанойи как раз и требуется изобретать, барахтаться в болоте, смешно булькать, ошибаться, творить и портить. Невозможная задача становится преодолимой уже при самой неумелой попытке решить её.

7. Пока же остаётся бороться в нитях грибницы, подрывать состояние Спектакля, верить в явление Бога, ожидая и приближая пришествие великого трансцендентального события.

8. Тем и спасёмся.