1. Представим пирог, отрезанный кусок которого не уменьшает его. Нужна ли в этом случае регламентация того, кто, как и на каких основаниях может брать от пироги заветные куски, дабы насытить себя? Ведь одно из наиболее чётких и неопровержимых обоснований наличия собственности заключается в том, что материальных ресурсов на всех не хватит. Отрезая кусок от земли, леса или строения, мы тем самым уменьшаем целое, которого, рано или поздно, перестанет хватать, что закономерно вызовет споры и столкновения. Но уменьшится ли данный трактат от того, что всем желающим предоставляется право бесплатно читать, издавать, переводить, распространять его? Станет ли этот текст недостаточным, если его размножат на сотни и тысячи образцов? Очевидно, что даже будучи растерзанным на множество копий, сей трактат не перестанет существовать в качестве насыщающего информационного объекта. Его хватит всем. «Моё» в данном случае не противоречит «нашему»: «Ведь там – чем больше говорящих «наше»,/Тем большей долей каждый наделён,/И тем любовь горит светлей и краше». Менее очевидно, что без авторского права интеллектуальный продукт отдельной персоны может быть тут же присвоен существующими корпоративными гигантами и монополиями. Ещё менее очевидно, что авторское право, имеющее возможность ограничить доступ к данному тексту, привело не только к «защите» интеллектуальной собственности и к целому вороху важных социальных событий, но по итогу и к глобальному заговору забвения.

2. Первым документом, хотя бы косвенно утвердившим авторское право, считается статут королевы Анны, вступивший в силу 10 апреля 1710 года. В документе отмечалось, что в Великобритании участились случаи перепечатки произведений без согласия их авторов, что: «приводило таких авторов и собственников к большому ущербу и слишком частым разорениям их и членов их семей». Отныне владелец любой уже изданной книги имел исключительное право на свободу печати этой книги сроком двадцать один год. Для ещё ненапечатанных книг, срок начинал идти с момента первого опубликования произведения, и, если собственник по истечению четырнадцати лет был ещё жив, то один раз мог продлить «исключительное право печати или утилизации копий». Если же кто-то нарушал это исключительное право без согласия собственника и сам печатал, ввозил, копировал, выставлял к продаже охраняемую правом книгу: «то такой нарушитель или нарушители утрачивают такую книгу или книги полностью, и из каждого листа или листов, являющихся частью такой книги или книг, владелец или владельцы таких копий незамедлительно должны сделать макулатуру». Кроме того, за каждый нарушенный лист платился штраф в один пенни. Тем не менее, закрепление авторских прав, о которых часто говорят, применительно к статуту Анны, не было главной целью постановления. Парламент хотел покончить с монополией издателей на печать и копирование текстов, поэтому ввёл в документ в т.ч. фигуру автора, которая в правах держания пока ещё выглядела блёкло по сравнению с многочисленными «книготорговцами», «правопреемниками» и «владельцами рукописей». Но юридическое девство было прорвано – автор легализовался, хотя сам статут был направлен как раз на прежних держателей «прав» – неповоротливую корпоративную цензуру.

3. В европейском Средневековье не существовало чётких представлений о правах автора. Право на произведение принадлежало Богу, тогда как непосредственный автор текста был лишь проводником духа, водившего пером. Господь был общим платоновским истоком всех идей и новинок. Само произведение в его физическом аспекте понималось как владение вещью, а не неким интеллектуальным образом. До эпохи Гуттенберга новый экземпляр книги был ценнее предыдущего, банально – целее, сохраннее, но с распространением печатного станка стоимость и время копирования текста резко упали, выросло количество книжных товаров, поэтому появилась потребность защитить права авторов. Первой мерой был протекционизм, когда передовая Англия в 1485 году ограничила ввоз книг иностранного производства. Но английским печатникам этого оказалось мало, и в 1517 году состоялся знаменитый «Злой майский день»: типографские рабочие напали на своих иностранных, в основном французских, коллег. В расследовании погрома «Злого майского дня» участвовал и Томас Мор, который одновременно отнёсся к погромщикам как к еретикам (отметим этот момент), но в то же время просил за них суверена. Протекционизм соседствовал в Англии с патентной системой, когда суверен выдавал печатникам «letters patent». Они могли быть пожизненными и частными. Патентная система в английском книгопечатании пережила даже статут королевы Анны. Важным моментом является то, что право печати, помимо королевского роялти, было ещё и корпоративным правом. В стране существовала т.н. «Stationer's Company» куда входили представители печатного дела (в т.ч. переплётчики, книготорговцы). Если у частного лица на руках имелась рукопись, её нужно было зарегистрировать в данной корпорации и сделать это имели право только представители самой Компании, членами которой непосредственные авторы не являлись. Если рукопись была оформлена кем-то из членов корпорации, то уже никто не имел право просто так воспроизвести её. В корпорацию «союз печатников» оформился в 1557 году, когда государство в лице Марии Тюдор поставило структуру себе на службу «Хартией об образовании». Разумеется, службу цензурную, обладающую монопольными правами на контроль за книгоизданием. Но при этом государство продолжало выдавать королевские патенты на прижизненное или одномоментное издание книг. Тем самым в королевстве сформировалось как бы две параллельных системы copyright (первое упоминание 1564 год): частное, представленное «Stationer's Company» и государственное, представленное сувереном. Нетрудно заметить, что изначально copyright, как и зачатки авторского права, сформировались не как защита собственника или как шажок свободы, а как репрессивный аппарат цензуры.

4. Борясь с монополистской цензурой, Джон Локк в 1694 году обнародовал свой «Меморандум», где, в частности, выступил против цензуры Компании на право печати классических авторов: «Обращаясь к этому примеру классических авторов, я вопрошаю: будет ли неразумным, в случае принятия очередного Акта о печати, никому не давать особого права на любую книгу, бывшую в печати пятьдесят лет, и всякий пусть имеет свободу напечатать её; поскольку из-за подобных исключительных прав, не реализующихся в полной мере и мешающих другим, многие хорошие книги уже практически утеряны. Но пусть условия остаются прежними в отношении авторов, которые сейчас пишут свои книги и продают их книготорговцам; определённо на первый взгляд кажется очень абсурдным, что некая личность или компания должна обладать правом на печать текстов Цицерона, Цезаря или Тита Ливия, живших столь многие годы назад, и отказывать в этом праве другим; и не может быть никакой естественной причины, мешающей мне напечатать их наравне с Компанией, если я сочту это нужным». Компания когда-то сама подрезала Локку издание Эзопа, поэтому у него был личный мотив борьбы с цензурой. Представив свой «Меморандум», Локк, как и другие интеллектуалы, в 1695 году отстоял некоторую свободу печати. Наступал капиталистический способ производства, и прежняя, сложная система роялти уже не могла удовлетворить авторов и независимых печатников. За ударом Локка последовал контрудары монополистов, которые регулярно требовали у парламента возвращение государственной цензуры, торговли исключительными правами и контроля за печатной собственностью. Даже статут королевы Анны также вырос из предложений печатников, пытавшихся упрочить свой статус, но в ходе парламентского обсуждения проекта, в него были внесены неожиданные для печатников правки: устанавливался срок огораживания литературных прав. В ходе долгих слушаний, парламент вспомнил о Законе о монополиях 1624 года, который оговаривал тонкости патентов на технические изобретения. Тем самым интеллектуальная собственность оказалась по аналогии связанной с собственностью на технические изобретения. Это заложило конфликт для будущих авторов: им нужно было биться в судах, объясняя, что их право на собственность по отношению к своим творениям естественно и не требует обязательной регистрации как патент. Разделение на авторское и патентное право, характерное для современности, поначалу не было таким очевидным.

5. Статут королевы Анны не придал автору его физическую величину, но положил начало процессу борьбы авторов за свои права. Победа авторского права случилась в 1774 году в знаменитом деле шотландского книгоиздателя Дональдсона против Беккета. Ещё в 1764 году крупный эдинбургский издатель Александр Дональдсон объявил, что книготорговля, управляемая из Лондона, служит обогащению кучки столичных издателей. Позже он сам обосновался в Лондоне, издав там коммерчески успешную книгу «Времена года» Джеймса Томсона. Против издания выступил действующий держатель прав на «Времена года» Томас Беккет. На стороне Дональдсона был статут королевы Анны, а на стороне Беккета обычное право: ограничение владения во времени и бессрочное владение собственностью, подобное владению домом или землёй. Исход дела качался то в одну, то в другую сторону, пока 26 февраля 1774 года суд не встал на сторону Дональдсона. Обычное право проиграло новому праву, огласившему, что существует некая нематериальная интеллектуальная собственность, которой на исключительных правах может владеть её автор и эта нематериальная собственность отныне охраняется законом. Великобритания стала первой страной, проделавший такой путь. В США первый акт об авторского праве, т.н. «Federal Copyright Act», был принят в 1790 году. В 1792 году авторское право приходит во Францию, в 1830 – в России. По времени процесс становления авторского права совпал с процессом промышленной революции, индустриализации и романтизации, т.е., в сущности, появлением первых наций современного типа. И это неслучайное совпадение.

6. Статут королевы Анны опирался на прецедент – Закон о монополиях 1624 года, где оговаривалось патентные правила на технические изобретения. Это сразу приблизило новооткрываемое авторское право к ускоряющемуся техническому прогрессу. Вообще авторское право и понадобилось из-за изобретения печатного станка, упрощающего создания книги. Через пороги авторского права и несовершенной патентной системы прошли многие известные изобретатели. Знаменитый Джеймс Уатт, столкнувшись с патентными войнами, в 1775 году всерьёз раздумывал, не уехать ли ему по приглашению в Россию, где по старинке можно было найти могущественного покровителя. Но ограничивающее право патента понемногу начинало действовать. Отдельный изобретатель становился величиной, свободной от диктата средневековой корпорации. Вначале своей деятельности от них пострадал сам Уатт, которому ремесленники из Глазго помешали открыть свою мастерскую. Теперь изобретатель мог стать промышленным королём, превратив охраняющий его изобретение патент в деньги и свою маленькую империю. Тем не менее, историки экономики не пришли к единому мнению, стала ли патентная система причиной Промышленной революции или лишь одним из её стимулов. Исследователь Джоэль Мокир склонялся ко второму варианту. Мокир подробно исследовал влияние Просвещения на Промышленную революцию, вводя понятие Промышленное Просвещение, т.е. то, как комплекс идей XVIII века повлиял на будущий технический переворот. Интересно то, как ключевая идея Просвещения о том, что полезным знанием следует делиться ради общего блага, повлияла на патентную систему. С одной стороны, она ограничивала пастораль чистого знания, всеобщее распространение которого на определённый срок запрещалось. С другой, патент мотивировал изобретателя к интеллектуальному труду, ибо в теории его находки не могли у него отобрать. Судебные тяжбы со временем огранили патентное право. Был найден баланс между исключительностью и полезностью. В 1778 году, благодаря делу Лиарде против Джонсона, хозяин патента, кроме его обнародования, должен был ещё обнародовать его в понятных, воспроизводимых деталях так, чтобы возможно большое количество людей смогло повторить изобретение. Различия с авторским правом углублялись, делая патентное право инструментом, способствующему как личному, так и общественному обогащению. Мокир, описывая все проблемы ранней патентной системы, находит весьма интересный образ: «…патентная система была важна ex ante, давая потенциальным изобретателям надежду на успех. По той же причине люди покупают лотерейные билеты: если бы никто никогда не выигрывал, люди перестали бы их покупать; но, чтобы поддерживать надежду, число победителей не должно быть слишком большим». Другой историк экономики, нобелевский лауреат Дуглас Норт (1920-2015), был гораздо увереннее: патенты стали одной из причин Промышленной революции. Они охраняли интеллектуальную собственность, что в целом позволяло успеть коммерционализировать изобретение. Так начиналась эпоха промышленного романтизма, которая продлится вплоть до конца Второй Мировой войны.

7. Если в самом начале своего пути авторскому праву приходилось доказывать своё отличие от патента, то с ходом времени между ними накопилось существенная разница. Патент ограничивает использование идеи и средств, её выражающих. Он запрещает повторять вещь схожим образом. Нельзя с нуля повторить запатентованный пылесос, если в новой конструкции не будет существенных отличий. Напротив, авторское право не запрещает выражать ту же самую идею теми же самыми средствами. Оно накладывает ограничение на схожесть использования выразительных средств: нельзя взять существующую книгу, заменить имена героев и выдать её за свою, но можно взять ту же самую идею книги и, пользуясь теми же самыми буквами заново написать её. Патент запрещает аналоговое производство, авторское право – нет. Авторские права защищают конечный труд автора от копирования, тогда как патент ограничивает использование уже осуществлённой идеи. Авторское право не ограничивает творчество, а патент ограничивает это естественное право. На этой разнице выстроил критику патентов и защиту авторского права Ротбард Мюррей (1926-1995): патентная система должна быть изжита, ибо она ограничивает право повторять открытое, т.е. существующее. Если определить наличие оппозиции (или связки) авторское право/патент, а также не разбивать общее понятие «авторское право» на частные составляющие, то из четырёх возможных позиций предпочтительнее выглядит та, что выступает против патентов и против авторского права. Основанием этому может быть то, из-за чего Ротбарду Мюррею однажды было предложено развестись с женой.

8. Отказ от авторского права сразу порождает право плагиата. Отсутствие интеллектуальной охраны делает произведение девкой, брошенной в полк. Как с этим примириться? Как вариант – с помощью трансценденции. Вполне возможно, что Бог первым санкционировал плагиат: «И сотвори́ Бо́гъ человѣ́ка, по о́бразу Бо́жiю сотвори́ его́: му́жа и жену́ сотвори́ и́хъ» (Быт. 1:27). Разумеется, Бог ни у кого не списывал идею создания человека хотя бы по причине отсутствия таких источников, единственным из которых был он Сам. Бог позаимствовал идею человека у самого себя, по своему же образу и подобию. Не значит ли это, что плагиат является дозволенным божьим промыслом? Если довериться Библии, то самое гениальное изобретение, породившее всё остальное множество текстов, было почёрпнуто из единственно существовавшего на тот момент произведения – Бога – который сплагиатил самого себя. Опять же, не значит ли это, что самым гениальным плагиатчиком, тем, кто наиболее близко приблизился к Богу, является творец, вычерпнувший произведение из самого себя? Или, если такой вариант невозможен по причине того, что гениальное произведение всегда имеет признаки трансцендентального события, не является ли творческое обращение вовне плагиатом как таковым? Ибо если творец обращается к тому, что обычно называют вдохновением, расположенным вовне автора, не означает ли это соприкосновение с тем единственным общим произведением, которое существовало во веки веков? А если религиозное понимание вдохновения всё-таки означает черпание сил из внешнего, всеобщего неосушаемого источника, то плагиатом является любое творчество. Просто подсматривает оно за книгой, которая порой выпадает на Фавор-гору.

9. Становление понятия авторского права сопровождала яркая интеллектуальная дискуссия. Джон Локк в «Двух трактатах о правлении» (1690) доказывает, что право на плоды своего ума – это право естественное, а не даруемое, такое же как право жить и дышать. Указывая на пример желудей и яблок, собранных человеком, Локк задаётся вопросом: «когда они начали быть его? когда он их переварил? или когда ел? или когда варил? или когда принес их домой? или когда он их подобрал?». Человек, извлекая часть общего посредством своего труда, делает это личным, собственным, т.е. яблоки и жёлуди принадлежат ему не на правах пищеварительного сока, а на основе того труда, который был затрачен на их сбор. «Таким образом, трава, которую щипала моя лошадь, дерн, который срезал мой слуга, и руда, которую я добыл в любом месте, где я имею на то общее с другими право, становятся моей собственностью без предписания или согласия кого-либо. Труд, который был моим, выведя их из того состояния общего владения, в котором они находились, утвердил мою собственность на них». Оставался один шаг до перенесения этих принципов на труд своего ума, которого не становится меньше, если им поделиться. Тем паче, Локк в схожем ключе рассуждал о первичном трудовом присвоении земли, когда вокруг ещё оставалось достаточно бесхозных площадей: «Таким образом, на деле никогда для других не оставалось меньше, если кто-либо отчуждал часть для себя; ведь тот, кто оставляет столько, сколько может использовать другой, – все равно что не берет совсем ничего. Никто ведь не мог считать, что ему нанесен ущерб, если другой человек напился, пусть и большими глотками, когда для другого оставалась целая река той же воды, из которой он мог утолять свою жажду. А с землей и с водой, где и того и другого достаточно, дело обстоит совершенно одинаково». Следующей важной работой был труд английского поэта Эдварда Юнга «Размышления об оригинальном творчестве» (1759). В работе рассматривается природа гениальности, которую Юнг сентиментально отделяет от ремесленничества. Автор накладывает на текст отпечаток своей личности, что делает его неповторимым, откуда также естественно предположить, что отчуждение такого труда – это всё равно что отчуждение личности автора. В обеих работах прослеживается внимание к индивиду, к его трудам и талантам, что означает разрыв со средневековой концепцией Бога, как мета-автора, держателя всех мысленных и немысленных прав. Эти две работы оказали большое влияние на Канта («Критика способности суждения»), Фихте, Гёте, Дидро и других мыслителей, повлиявших, в свою очередь, на становление романтизма.

10. Развитие промышленности, прикреплённой к изобретениям отдельных индивидов, обеспеченных ограничительностью патента, привело к становлению наций. Историк Бенедикт Андерсон (1936-2015) увязывал их со становлением в конце XVI века печатного капитализма. Экспансивный рост печатной продукции, поначалу обеспеченный монаршими патентами и вытеснивший латынь в пользу «народных» языков, потихоньку подкапывался и под систему существующей лояльности. До Нового времени в европейском мышлении главенствовал персональный тип верности, вершина которой была верность монарху. Печатный капитализм, сокрушив монополию на знание, покачнул и монархическую верность. Обилие изданий и их сравнительная доступность начала формировать группы интеллектуалов, начавших вырабатывать новые идеи, в т.ч., со временем, идею суверенитета, принадлежащего народу. Латынь космополитизировала Европу, а национальные языки сепарировали её. Они формировали инаковое культурное пространство. В ходе постепенной урбанизации вместо ограниченного сельского топоса переселенцы сталкиваются с тысячами новых соседей, которых просто невозможно опознать в лицо, которые имеют разный достаток и происхождение. На первый план выходит не кровная или пространственная солидарность, а культурный стандарт. Печатный капитализм два века обрабатывал европейские массы, пока в XVIII столетии интеллектуалы не начинают создавать нации. Поэтому-то, заключает Бенедикт Андерсон, нация – это суверенное воображаемое сообщество, ведь её члены чисто физически не могут знать всех своих собратьев по мышлению. Зато в воображении существует слепок всей нации, её выжимка, какая-то идея, то, к чему причисляет себя человек и за что он даже готов умереть. Не правда ли, конструктивистский подход указывает на масштабное сходство «нации» с интеллектуальным продуктом? В этом смысле нация – это авторское право на выражение общественной воли, которое принадлежит интеллектуалам. Причём интеллектуалы здесь выступают как корпорация, защищающая национальный язык. К примеру, Французская академия была создана при покровительстве кардинала Ришелье с целью защиты языка, а также: «…сделать французский язык не только элегантным, но и способным трактовать все искусства и науки». Образованная с помощью авторского права корпорация теперь могла защищать и продвигать интересы нарастающей группы промышленников, защищаемых патентами. Два отростка интеллектуального права вновь, на сей раз неожиданно, переплелись. Хотя случались и противоречия. Американский экономист Г.Ч.Кэрри (1793-1879) выступал против авторского права как раз на основе промышленного протекционизма. А сам Бенедикт Андерсон заключал: «И в самом деле, как мы увидим, “нация” оказалась изобретением, на которое невозможно было заполучить патент. Она стала доступным предметом для пиратства, попадавшим в очень разные, иной раз самые неожиданные руки». То есть нация стала ничем иным, как авторством, подверженным копированию и плагиату. Её невозможно было защитить ограничительной мерой по типу патента. Защитить её неповторимость можно было только в рамках национальных границ. Вне их «права» на нацию «принадлежали» пиратским когортам интеллектуалов, которые в XIX веке бросились возводить новые национальные бренды. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Дугласа Норта: «Если наиболее высокую норму прибыли в обществе имеет пиратство, то организации в этом обществе будут инвестировать в знания и умения, которые сделают из них лучших пиратов».

11. Функционирование авторского права всегда зависело от технологического прогресса. XVI-XVIII столетия поставили острый вопрос о копировании книг, а XIX-XXI века задумались уже о воспроизводстве нематериального. Действительно, как быть с авторским правом на музыку? Фотографией? Электронным текстом? В начале ХХ века в США получило распространение механическое пианино, которое вместо нот использовало перформативную ленту. Следовательно, держатели нотных прав оказались в убытках и не замедлили подать в суд на производителей «перформативной» музыки. Ведь они воспроизводили те же самые мелодии, пусть и не используя для этого ноты. В 1908 году разгорелся спор между бостонским музыкальным издательством «White Smith» и чикагским изготовителем механических пианино «Apollo Company». По итогу Верховный суд постановил, что производители механического пианино не обязаны платить роялти держателям авторских прав, ибо повторяемая музыка не является копией: «Ни в каком случае нельзя называть копиями достигающие нас посредством чувства слуха музыкальные звуки». Иными словами, музыка объявлялась нематериальным предметом, а авторские отношения могли быть применены только к носителю, на котором эта музыка закреплена. Да, перформативные ленты по-прежнему были читаемы, но их читала машина, а не человек, поэтому авторские права в пиратские руки не попадали. Воспроизводимая музыка оставалась частью машины. Сложился опасный прецедент, когда новые технологии обошли существовавшее авторское право. Поэтому уже в 1909 году Конгресс США принял компромиссное решение, согласно которому держателям авторских прав отчислялась определённая сумма с каждого механического исполнения их музыки, что получило устойчивое наименование «механическое отчисление». При этом музыка по-прежнему оставалась невещественным объектом, защита которого законодательно была положена только в 1972 году. Именно здесь, в этом, казалось бы, периферийном юридическом споре, произошёл один очень важный сдвиг. Из-за судебных баталий начала ХХ века, признавших музыку чем-то невещественным и потому свободным к механическому воспроизводству, в американской музыкальной индустрии ХХ века такое развитие получили лэйблы. Они ведь, эти рисунки, изображения, в общем, форма облачения лейбла – были вполне материальны, а значит, защищены авторским правом. Издатели старались закрепить их образ, чтобы сохранить свой капитал. В каком-то смысле лэйбл стал даже важнее самого продукта, получив ту символическую власть, которой до сих пор принято гордиться. Так в ХХ веке авторское право шагнуло к будущей гегемонии лейблов и брендов.

12. Возможность присвоить чей-то интеллектуальный продукт, развитие технологий, облегчающее это присвоение и не поспевающий за этими практиками Надзор, подстегнули в ХХ веке процесс формирования брендов. Их, в отличие от «расплывчатых идей», авторское право защищало вполне чётко, из-за чего именно вещественный бренд оказалось возможным превратить в такое же вещественное обогащение. Творческий дух начал кристаллизоваться в точках брендов: названия групп, имена авторов, издательства, их выпустившие и студии, их записавшие, особое изображение, обложка, шрифт и пр. стали товарным форматом, который одновременно защищал автора от присвоения и наилучшим образом показывал новинку возможному потребителю. Творческие отношения оказались сцежены в узнаваемый знак, котирующийся на самообновляющейся бирже. Социальные клеточки проштамповали соответствующие товарные знаки, в результате чего оказалось закабалено то, чего нельзя продать. Исчезла возможность действовать вне авторского поля, оставаясь при этом актором. Авторское право создало систему огороженных выпасов, расчертив то, чего нельзя было расчерчивать. Оно учло интересы крестьян и скотоводов, но забыло про пастушков, когда-то игравших на дудочке. Им всего-то и нужно было – стебелёк, да от деревца тенёк. «И совсем незачем было сюда прибавлять “промышленность и торговлю”».

13. Всю эпоху после Гуттенберга стоимость копирования снижалась, но по-настоящему бесплатной она стала только на рубеже ХХ-ХХI веков, в эпоху моментальных коммуникаций и моментального же копирования. Фотографию можно размножить за один клик. Объёмная книга раздваивается за долю секунды. Технологии моментальной коммуникации обошли устаревшие запреты. Запыхавшись, за ними пытается угнаться авторское право. В 2018 году разгорелась очередная дискуссия. Европейский Комитет по правовым вопросам одобрил для рассмотрения европейским же парламентом новую редакцию авторских прав, подогнанных к цифровой эпохе. В новом документе вызвали вопросы статьи 11 и 13, предлагающие ввести денежные отчисления за автоматически цитируемый текст к ссылкам, если их выкладывают вне исходной площадки (как правило, в социальных сетях) и борьбу с плагиатом – планировалось создать роботизированную систему распознавания материала, которая бы блюла чистоту использования материалов, состоящих в авторском владении. Фильтры, прикрученные на сайты в обязательном порядке, занялись бы отбраковкой пиратского материала, в т.ч. изображений, музыки, видео, даже отдельных кадров, вообще всего содержания, на которое оформлено авторство. Естественно, что статья 13 в том виде, в каком за неё предлагалось проголосовать 5 июля 2018 года, убивала значительную часть сетевой «культуры»: коллаж, пародирование, копирование, расчленение, повтор. Проект закона поддержали держатели авторских прав, терпящие убытки от цифровой Тортуги. Против высказались пользователи, которые сочли, что у них отнимают «свободу». По итогу европарламентарии отклонили июльский законопроект (318 «против», 278 «за», 31 «воздержались»). Провал европейской редакции авторского права не означал провал попытки обавторить сетевое пространство – в цифрах голосовавших мнения колебались, и в какой-нибудь из новых редакций они обязательно придут в равновесие. Впрочем, самое важное вновь оказалось в тени. Множество пользователей поспешили возмутиться наступлением на «свободу», но если у авторского права при его возникновении в Англии XVIII столетия и была какая-то чёткая задача, то это была задача ограничения и цензурирования. Глупо ожидать чего-то иного от концепта, который изначально исключал и ограничивал. Изобретение печатного станка требовало такого же ответа, который потребовало возникновение Сети. Авторское право вечно не поспевает за бегущим впереди него прогрессом, но при этом подгоняет его угрозами и подбадривающими речёвками.

14. Иными словами, не стоит рассчитывать на свободу творчества и жизни вообще, если наличествует хотя бы частичное согласие с авторским правом. Оно всегда будет дышать в спину, подгонять и грозиться что-нибудь ограничить ради оголодавшего общего блага. Позиция же «Авторское право хорошее, просто евробюрократы плохие» подозрительно напоминает знакомые русские вздохи о славном царе и злокозненных боярах. Авторское право по своей природе будет гнаться за людьми, тематизируя их жизнь. Оно не отступит, пока не прикрепит каждое озарение к плоти, защищая не это озарение, а эту плоть. Так открытие – будь оно полезным продуктом или эфемерной идеей – ныне прорежется в мир через бренд, дисциплинарный и зарегулированный, охраняемый законом и армией юристов. С поэтической точки зрения исчезнет что-то волнующее, зыбкое, а с экономической потребительский выбор окажется зарегулирован авторским лейблом. Парадокс же в том, что возможность свободы начинается отнюдь не с отказа от авторского права. Важнее отказаться от статуса, вызванного причастностью как к своему произведению или вещи, так и причастностью к внешним, даже любимым произведениям или вещам. А это уже область не юридическая, а этическая, возможно даже метафизическая. В конце концов, свобода – это возможность смотреть на мир таким, каков он есть безотносительно смотрящего, а это возможно только тогда, когда смотрящий не включён в него на правах бренда.