1. В восьмом круге дантовского Ада сидит шлюха, которая казнима не за прелюбодеяния, а за то, что льстила любовнику о том, как ей с ним было хорошо: «Фаида эта, жившая средь блуда,/Сказала как-то на вопрос дружка:/«"Ты мной довольна?" – "Нет, ты просто чудо!"». Но почему так ужасен ад? Не из-за огня, который лижет тело. Казнящиеся в злопазухах, пытаемые и разрываемые грешники раз за разом просят Данте передать весточку родным: туда, где светит Солнце. Сами они лишены даже намёка на такую возможность. Ад чудовищен, потому что из него нельзя выбраться, опираясь на собственные силы; ад ужасен, потому что любое действие, зачатое в нём, не способно выйти из предела, его ограничивающего; ад это совершенный Perpetuum Mobile, это 100% КПД, вертящее что-то неисправимо ужасное. Ад начинается тогда, когда его насельник не может создать условие, позволяющее изменить границу своего существования. «Входящие, оставьте упованье». Ад – это невозможность создать или поучаствовать в событии, способном нарушить границу. Не правда ли, знакомо? А если знакомо, то не должно ли всякое рассуждение о современности начинаться с того, что всякий рассуждающий о ней уже помещён в ад? И эта современность, как лукавая Фаида, беспрестанно шепчет, что ей с нами очень хорошо.

2. Двадцатое столетие началось лишь в 1914 году, а кончилось от преждевременных ранений в 1991. Но ХХ веку хотя бы повезло родиться. Он имел начало и конец, пусть это и было похоже на жизнь выкидыша. Век ХХI до сих пор не может начаться, обрушившись на его жителей каким-нибудь нестерпимым событием, и это прямой упрёк нам, насельникам несчастного столетия – мы настолько беспомощны, что даже не можем запустить своё время. Лишнее тому подтверждение то, с каким остервенением пользователи набрасываются на любое происшествие, кажущееся событием – будь то 11 сентября или новая бесконтактная война. Увы, заговор забвения не может развеять очередной скандал. Чересполосица происшествий не переходит в последовательный вектор, имеющий смелость быть направленным в противоположную от современного мира сторону. Необходимо взорвать что-то помимо тротила.

4. Событие – это сопутствие бытию, то, что скользит рядом, иногда задевая нас, как задевает своим плавником рыба. Подобно тому, как мы плывём в реке, зная, что в любой момент нас может коснуться её житель, событие укоренено в том, что существовало (река) и в том, что будет существовать (ощущение соприкосновения), но не в том, что только что произошло. В событии нет настоящего времени, потому что суть события – это пространственно-временное разделение на то, что было до и то, что будет после. Мы можем говорить о событии только в том случае, если оно сминает обыденность, прокладывая новые дороги в тёмную эру прошлого и взбудораженную неясную будущность: до Рожества Христова и после; дореволюционная Россия и послереволюционная; дописьменная культура и письменная. Время присутствует в событии, но лишь затем, чтобы пойти другим путём и дать обнаружить себя на расстоянии, будто играя с теми, кого оно разделило. При этом событие не является точкой, разово пресекающей линию. Событие может быть длительным, но по-прежнему не обнаруживающим себя, т.е., имея мочь быть, оно мастерски скрывается от восприятия и проявляется только после своего осуществления. Представим человека, который твёрдо задумал убить себя и утром назначенного дня как обычно беседует с родственниками. Событие уже происходит, т.к. привычное качество беседы превращено в новое качество прощания, но оно пока что не явлено для его участников, которые не понимают, что обыденность уже прервалась. Когда самоубийца осуществит свой план, смысл его утреннего разговора (как начала прерывания обыденности) станет очевидным, и родственники будут воспринимать последние утренние слова, как финал разрыва на «до» и «после», хотя этот разрыв был явлен им сразу. Событие можно предчувствовать, желать, но не осознать тогда, когда оно происходит.

5. В обыденном смысле событие – это растянутый во времени процесс, в ходе которого его акторы изменяют свои значения. События можно разделить на природные, стихийные, социальные и трансцендентальные. Природные – вроде землетрясения – возникают по независящим от человека причинам, но при этом могут приобрести социальное качество, как непогода перед Французской революцией или засуха, подтолкнувшая Тамбовское восстание. Стихийные или случайные события – это события, которые порождает цепь случайностей или настолько невидимая закономерность, что выделить её в логическую структуру не представляется возможным. Первый теракт Ивана Каляева сорвался, потому что в карете великого князя Сергея Александровича оказались его дети. Случайность события, вроде упавшего на голову кирпича, не позволяет говорить о природной причинности, что не мешает стихийному событию стать социальным. Гаврило Принцип, заедая в гастрономе «Мориц и Шилер» неудачное покушение на Франца-Фердинанда, не поверил своим глазам, когда автомобиль с эрцгерцогом остановился прямо около витрины. Цепь случайностей – неудачное покушение, шофёр, который плохо знал Сараево, желание Франца-Фердинанда посетить госпиталь, желание Гаврило Принципа съесть бутерброд в совокупности обернулись поводом к Первой Мировой. Событие в данном случае коснулось не только людей, но и недоеденного сэндвича, который стал самым важным бутербродом в истории. Иными словами, стихийное событие – это событие, которого могло и не быть, но оно случилось, причём случилось не в силу предопределённости, а в силу случайности или невидимой для стороннего наблюдателя логики. Поэтому стихийные события дают благодатную почву для конспирологии, т.е. для алхимического превращения случайности в закономерность. Социальные же события – события, непосредственно порождённые человеком. Они являются следствием воли человека или работы структур, им созданных, и влияют как на эту волю, так и на эти структуры. Социальные события, при всей своей исторической сложности и значимости, кажутся наиболее понятным событийным видом.

6. Ещё в ХХ веке школа Анналов заповедовала уходить от событийной истории. Она не более чем пена на океане причинности. Настоящая история начинается со смелостью нырнуть в тёмную холодную бездну. Выявление события в его историческом качестве не должно быть самоцелью. За событием кроется причинность, которая помогает вскрыть механизм формирования события. Февральская революция в России медленно перетекла в Октябрьскую, та в Гражданскую, затем в коллективизацию с репрессиями, и только когда на эти, казалось бы, разрозненные события посмотрели вместе и издалека, обнаружилось истинное событие – распад крестьянской соседской общины и выброс в города миллионов бесхозных маргиналов. Обнаружилось, что необходимо шагнуть назад, из 1917 года к отмене крепостного права, дабы иметь возможность осмыслить всё событие целиком, после которого либо «до», либо «после». Большое событие оказалось включено в событие циклопическое, которое, в свою очередь, может быть также включённым во что-то более величественное. Разобраться в событийной матрёшке, каждый слой которой покрывается ещё одним, и есть задача историков. Случившись, событие немедленно отдаляется в прожитое, оставляя оторопь и смутное желание докопаться до первопричинности.

7. Школа Анналов предлагала увеличить длительность истории, создать большое повествование, чтобы вернуться к отзвучавшим событиям и задать им новые вопросы. Субъект-объектная связь, где одно вызывает другое, предполагала нахождение или хотя бы уверенность во всеобщих объективных законах, определяющих разность познающего и познаваемого. Пришедшая на смену относительность поставила вопрос о временности познающего и познаваемого, закономерно разрушив божественную онтологию. Мир больше не сотворён, а сотворяется, следовательно, событие не заканчивается, случившись, а приобретает качество нетленной темпоральности, постоянного возникновения и угасания. Дабы понять череду этих изменений, необходимо уйти от событийной истории, как связи одного с другим, чтобы иметь дело не с взглядами историка, а с историей как таковой. Сегодня логично предложить не увеличивать без конца эту дальность, выпихивающую человека в абстракцию и к космическим лучам, а изменить саму точку обзора, поставив её в вертикаль. Иными словами, можно спросить историю и события с позиции трансцендентального взгляда. Событие, как совместное бытие, в случае природного или социального аспекта примешивает к человеку силу молнии, завода, войны. Трансцендентальное событие примешивает к человеку нечто совсем иное. То, что принадлежит этому миру на праве вмешаться в него. После явления трансцендентального события говорят так: «Non mi manca niente». У меня ничего не отсутствует. В мир оказывается привнесено то, чего в нём не было. Смысл. В раннем Витгенштейне опасно искать метафизическую глубину, но здесь не обойтись без его суждения: «Смысл мира должен лежать вне его. В мире все есть, как оно есть, и все происходит так, как происходит. В нем нет никакой ценности, а если бы она там и была, то она не имела бы никакой ценности. Если есть ценность, имеющая ценность, то она должна лежать вне всего происходящего и вне Такого (So – Sein). Ибо все происходящее и Такое – случайно. То, что делает это не случайным, не может находиться в мире, ибо в противном случае оно снова было бы случайным. Оно должно находиться вне мира». 

8. В современности то, что находится вне мира, заретушировано мелкими властными траекториями. Им предписано следовать в целях собственного же блага, ибо заранее прочерченные маршруты непременно ведут к чему-то полезному, улучшительному. Ещё Мишель Фуко описывал возникновение дисциплинарной власти через понятия ранга, линии, ряда, таблицы и т.п. К примеру, ученик в процессе обучения запрограммировано перемещался с клетки на клетку, чем подтверждал разлинованное пространство: класс надстраивается над классом, парта стоит за партой, по прямому проходу с прямой спиной идёт учитель. В геометрическом пространстве обучения так важно сдавать все экзамены, правильно вставать, обращаться, кушать и вовремя делать уроки. Власть дисциплины – это власть маленького интервала, который держит человека в повиновении необходимостью помнить всю бессмысленную казуистику. Большое принуждение заменено большим производством, когда необходимость исполнения роя дисциплинарных правил должна «помочь» самому исполняющему: вот станешь черпаком, вот получишь образование, вот закончишь институт… Но проникновение дисциплинарной власти куда коварней, чем можно подумать. Оно отсекает человека от возможности обратной связи. Представим простую неделю, осколок древнего циклического времени. Как вообразятся эти семь дней? У многих (по крайней мере, у россиян) неделя представится так: понедельник, вторник, среда – это левый столбец, а четверг, пятница, суббота – правый. Снова линии, проходы, квадратики. Три позиции против трёх позиций. Две параллельные прямые. Ведь в детстве, когда на парту впервые лёг дневник, заполненным оказались не только его столбцы. Механическое повторение, длящееся годами, перенесло макет дневника в голову, оказавшуюся разлинованной дисциплинарным шаблоном. Три дня слева. Три дня справа. И никакого воскресения. Вот что важно в современном Надзоре: его власть-схема оставляет за границей чертежа самое важное, самое нужное, трансцендентальное, позволяющее выйти за грань. Надзор исключает воскресение, как возможность вырваться вовне. Ловушка, впервые подстерегающая на страничках школьного дневника, также переходит из класса в класс, перемещаясь из одной дисциплинарной сетки в другую, пока тот, кто попал в разлинованные силки, в принципе не перестаёт представлять спасительную возможность воскресения.

9. Трансцендентальное событие – это событие, вызванное волей субъекта, внеположенного по отношению к тому, на что он влияет. Это откровения, предсказания, пророки и их пророчества, озарения, творческий дух и гениальные открытия. Они обращены к тому, чего нет в человеке, творце, обществе. Своим возгласом они пробивают социальный потолок и социальное небо, призывая смысл извне. Трансцендентальные события нельзя объективно верифицировать, ибо за очередным откровением может крыться очередной наркотик, душевный изъян, или вполне себе социальная причина. Но если мы сталкиваемся с человеком, искренне уверенным, что он находится во власти трансцендентального события, мы вынуждены принять эту уверенность за существующий социальный факт. Можно сомневаться, что Исус Христос был богочеловеком, но не приходится сомневаться, что существуют люди, верящие в такое воплощение. Трансцендентальные события с лёгкостью переходят в социальные. Собственно, только трансцендентальные события и могут вызвать то шоковое историческое деление на «до» и «после», разрывающее обыденность, после которого становится ясно о произошедшем событии. Доказательством служит религиозное летоисчисление: до нашей эры и после нашей эры. Показательно и то, как социальные события революций пытаются походить на трансцендентальных коллег: французские революционеры, итальянские фашисты, ранние русские коммунисты… Трансцендентальное событие разрывает бытие, ибо исходит извне, и, подобно нашествию, расстраивает обыденный ход жизни. Дальше жить по-прежнему попросту невозможно. Именно поэтому со всей человеческой силой нужно ожидать пресуществления трансцендентального события.

10. Событие имеет временное измерение, ибо предполагает своё осуществление. Поэтому очень важно ожидание. Оно вкладывает в событие смысл и силу. В своё время Достоевский был несказанно впечатлён ожиданием казни, которая не свершилась, позволив Фёдору Михайловичу рассказать то, что чувствует приговорённый к смерти. Главное переживание было связано не с самим событием, а с тем, что ему предшествовало и тем, что за ним последовало – настоящее (казнь) выпала из объектива, разделив жизнь писателя на «до» и «после». Ожидание показывает возможность события случиться, это своеобразная пропедевтика, когда для пришествия социального или трансцендентального изменения заранее подготавливается почва. Ожидание становится тем, что помогает обнаружить событие. Владимир Ленин в «Докладе о русской революции» 9 (22) января 1917 года пророчествовал: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции». Данный отрывок обычно трактуется как слепота большевистского лидера, забывая, что Ленин в том же докладе указывал, что «Европа чревата революцией». Возглавить её Владимиру Ильичу помогло ожидание. Он верил, что чаемое событие обязательно случится, чем и обнаружил для себя его возможность. Любому социальному событию требуется ожидание. Так оно завладевает мощью случиться.

11. Для трансцендентального события ожидание играет основополагающую роль. Приход мессии или начало конца света настолько ожидаемы, что побуждают интерпретировать события в трансцендентальном ключе. Природное событие – солнечное затмение – в таком случае понимается как событие трансцендентальное. Стихийное событие объясняется волей неназванного субъекта, чьё влияние присутствует, но не обнаруживается именно как влияние этого субъекта, а камуфлируется в грозы и потопы. Схожий подход налагается и на социальные события. Октябрьская революция становится трансцендентальным событием, если за ним ожидается приход Антихриста, как того ожидала часть русских староверов и впечатлительной интеллигенции. Безотносительно того, стояла ли за произошедшим внеполагаемая воля или она была придана событию человеческим восприятием, это преображение – из Аем на свете. Оно раскалывает обыденность не просто на «до» и «после», а на эры и эпохи. Только такое событие ещё может что-то изменить в мире. Хотя бы для самого ожидающего субъекта, который в данный конкретный момент начинает верить, что и крохотный богомол может остановить несущийся на него поезд. Задача в том, чтобы приблизить воплощение трансцендентального события. Задача в том, чтобы его ожидать. Не зря в одном из последних интервью Мартин Хайдеггер заявил: «Только Бог ещё может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли».

12. Ожидание, ставшее частью деяния, способного всё изменить, подверглось масштабной пользовательской атаке. Человек ожидающий превратился в вымирающий вид, не умеющий брать от жизни всё. Мир, якобы, представляет собой череду возможностей, которыми надо успеть воспользоваться, а тот, кто ожидает у моря погоды, никогда себя не осуществит. Притом жажда ожидания никуда не делась. Она просто сместилась, ушла в «настоящее», в процесс проживания, в повседневную социальность. Ведь с какой силой ожидают развязки всеобщего заговора, экологической или техногенной катастрофы, мировой войны и нападения пришельцев! Здесь кроется ответ на вопрос, почему современный мир напрочь лишён каких-либо событий. Их забастовка продолжается, потому что ожидание – то, что мыслит будущее событие – сместилось в совсем уж искусственные воображаемые конструкции. С содроганием ждут новых игр, сериалов, расширения виртуальности, в знаменателе чего лежит намеренная, красивая выдумка. То же ожидание антиутопии – это ожидание пользователя, который не может перезапустить что-то здесь и сейчас и который хочет тотального обнуления, чтобы у него был шанс профукать всё снова. Единственное, что ещё может произвести событие, религия в самом широком смысле слова, потому способна на событийность, что секулярно не отделяет небо от земли, мысля своё ожидание слитно с ожиданием высшего принципа. То, что произойдёт, произойдёт именно тут, во мне, пусть через много-много лет, но с моим бытием, а не в заведомо выдуманной современности.

13. Современность – это состояние, в котором невозможно ни одно событие. Само их отсутствие не является событием как таковым – вопиющая остановка Вселенной забита гнусом мелких происшествий. Ворох каждодневных сенсаций, обескураживающих скорым Апокалипсисом, в конце года превращается в прирост мирового ВВП. Событий, способных развеять заговор забвения, попросту нет. Ничто не рискует произойти и дёрнуть мир в сторону, указывая на новую ось вращения. Определяя невозможность событий как гиперреальность, сладострастно пожирающую настоящее или как одержимость капитала, поглотившего все доступные рынки, из вида упускается возможность внешнего трансцендентального взрыва. Посмеиваясь над ней, как над мистическим хобби, пользователями упускается самая главная возможность разодрать обыденность и создать ситуацию «до» и «после». Если принять за отправную точку то, что мы находимся в аду, т.е. в месте, выбраться откуда невозможно, совершая лишь внутреннее усилие, то спасти или хотя бы что-то изменить может только внешнее вмешательство, подобное вмешательству Христа. Всегда можно ожидать, что ворота пластикового рая будут сорваны и в проёме покажется тот, кто принесёт благую весть. Этому ожиданию должна быть посвящена вся деятельность, борьба, труд и надежда, которые ещё только можно испытывать. Невозможность своими руками создать тотальное событие вовсе не означает бездействия. Она означает потребность в том, чтобы в эти руки было вложено то, что они никогда не держали, некую трансцендентальную уверенность в том, что рано или поздно всё изменится. Только так может быть преодолена современность.

14. После Второй Мировой и вплоть до текущего момента, читающего эти строки, мир одержим жаждой событий. Их ожидание связано с самой природой человека, которая, лишённая возможности ожидать чего-то трансцендентного, переносит эту волю на ожидание повседневности. Ожидают технологий, будто компактный ракетный ранец способен долететь до Вальхаллы. Ожидают создания культурных артефактов, которые покажут в кино. Ожидают прилёта инопланетян, испепеливших бы прилавки с шаурмой. В худшем случае, ожидание переносится на выборной Спектакль и его очередного паяца. Жажда событий превосходит даже жажду соития, ибо «события», в отличие от совокупления, обнаруживаются во всём, что происходит вокруг. Ведь ещё одна причина расцвета конспирологии в том, что ей хочется увидеть за новой незначащей перестановкой и случайным жестом то, как на самом деле меняется мир. Последняя такая попытка состоялась 11 сентября 2001 года. Грандиозному теракту попытались придать трансцендентальные черты, ибо он, якобы, открывал «эру терроризма». Религиозный штамп подчёркивал, что теракт поделил историю на до и после него. Против чумной эры закономерна была объявлена священная война, призванная испепелить заразу и спасти мир. Но развеяло ли 11 сентября заговор забвения? Случилось ли подлинное разделение обыденности на «до» и «после»? Вероятно, что нет, ибо сразу возникает ряд вопросов. Почему эру терроризма открыли не кровавейшие теракты в Бейруте 1983 года или в Оклахома-сити 1995-го, ставшие на тот момент самыми смертоносными происшествиями для американцев за рубежом и дома? Почему метрополия продолжила участвовать в знакомых по Холодной войне периферийных конфликтах? Почему «новый враг» по-прежнему имел старые культурные, идеологические (антидемократические) и даже антропологические черты…? Достаточно спросить: не будь уничтожены башни-близнецы, это остановило бы метрополию от дальнейшей экспансии? Это предотвратило бы войны, военные бюджеты, вторжения, чувство собственной исключительности и такое же чувство периферийной неполноценности? Разумеется, нет. Теракт 11 сентября не разделил настоящее, а лишь укрепил существующее положение вещей и потому не стал событием. Ему пришлось стать чем-то иным.

15. 11 сентября – это не событие, а попытка назначить событие. Оно имело своё стихийное, социальное, трансцендентальное значения, но они впервые расслоились так ярко и массово, что предъявились во всей очевидности и позволили себя квалифицировать. Те, кто отказался увидеть стихийность 11 сентября, породили сонм конспирологических теорий. Произошедшее вовсе не череда трагических случайностей, замешанных на злой воле исламских маргиналов, а продуманный многоступенчатый план. Конспирология как всегда говорила о многом, но подтвердила одно – тоску человека по сконцентрированному злу, с которым можно бороться в поле своей видимости. Те же, в том числе и государство, кто отказались признать социальное измерение события, наделили его трансцендентальным значением. То, что произошло, немыслимо и потому не может быть объяснено конкретно действиями США и мира метрополии в целом, следовательно, мы имеем дело с эсхатологическим врагом, который на правах Сатаны ненавидит наши ценности и идеи. Об этом говорил президент Дж.Буш в речи 20 сентября 2001 года перед Конгрессом. Отказываясь даже помыслить социальное измерения события, он перевёл всё в плоскость мессианскую, как борьбу истинного светлого мира демократии против тёмного мира бесчеловечного терроризма. Буш от лица американцев задался вопросом: «Почему они нас так ненавидят?» и тут же ответил, что они ненавидят демократическое избранное правительство, свободу выбора, голоса, религии и спора. Вместо того, чтобы рассмотреть маргинальный ислам, как ответ на вызов расширяющейся глобализации и американской гегемонии в частности, событие попытались наделить объясняющей трансцендентностью. По заключительным словам Дж.Буша, Бог наблюдает за Америкой и Он не занимает нейтральную сторону, а значит, Америка избрана, следовательно, обязана возглавить священный поход цивилизации против дикости. К нему и было предложено присоединиться остальным странам. Нужно отдать должное Спектаклю: не каждый сможет превратить кровавейший террористический акт, уничтоживший самокопирующие символы глобализации, в ещё более рьяную фазу глобализации: «Однако, эта борьба принадлежит не только Америке. На карту поставлена не только лишь американская свобода. Это – всемирная борьба. Это борьба цивилизации. Это борьба всех, кто верит в прогресс, плюрализм, толерантность и свободу. Мы просим каждую нацию присоединиться к нам». Для всех сторон, кроме одной, 11 сентября стало событием, значение которого постоянно перераспределяется от социальности к стихийности и от стихийности к трансцендентности. К интерпретации подключилась моментальная коммуникация, которая до сих пор не отпускает 11 сентября в историю. Впервые момент, когда происходит событие – настоящее – оказался заперт в ловушке видеоповтора. Его воспроизводят, пытаясь алхимически перегнать в новое качество, что одновременно не даёт 11 сентября занять место в прошлом и, что гораздо неожиданнее, не даёт ему шанса начаться. Ведь для того, чтобы событие дало потомство, его нужно оставить позади себя.

16. В девяностых годах ХХ века в иорданской тюрьме «Суака» сидел ещё мало кому известный террорист Абу Мусаб аз-Заркави. Однажды он узнал, что некий преступник Абу Дома читает «Преступление и наказание» Достоевского. Аз-Заркави пришёл в ярость и пообещал расправиться с книголюбом, если он не прекратит читать русскую языческую литературу. Позже аз-Заркави оснуёт группировку «Единобожие и джихад», которая, претерпев ряд превращений, в итоге выльется в «Исламское Государство». В то же самое время в «Суаке» оказались Абу Мухаммад аль-Макдиси, интеллектуал будущего «Единобожия и джихада», а также журналист Фуад Хусейн. Последний ещё в 2005 году выпустил книгу: «Аль-Заркави: Второе поколение Аль-Каиды», основанную на интервью с лидерами новой исламистской волны. В метрополии книга получила сомнительную, даже насмешливую репутацию, зато стала культовой у нового поколения джихадистов. Особенно популярным стал отрывок, где Фуад Хусейн суммирует глобальный замысел Аль-Каиды. Семь шагов к господству над миром начинались как раз с 11 сентября 2001 года. Теракт был нужен не для того, чтобы бросить вызов ценностям метрополии, а чтобы спровоцировать её на прямое вторжение в периферийные земли ислама. Американцы сокрушают светские правительства Ближнего Востока, мусульмане просыпаются от спячки, начинают священную борьбу, в земли войны притекают добровольцы, создается Халифат, начинается наступление и завоёвывается весь мир. О плане, описанным Фуадом Хусейном, вспомнили в 2014 году, когда тот был на четвёртом или пятом этапе реализации (провозглашение Халифата 28 июня 2014 года). Важно ещё и то, что выкладки Фуада Хусейна показывают отношение тех, кто одобрил теракты 11 сентября. Несмотря на самый успешный теракт в мировой истории, исламисты не зациклились на нём, легко отдав произошедшее прошлому и тем самым сделав его событием. Вопреки ветхозаветности Дж.Буша, террористы не планировали нанести удар по свободе. Возможно, они хотели сделать за неё выбор, который и был совершён вторжением метрополии в Афганистан, затем в Ирак и Сирию. Отдаляясь от взгляда, разрозненные происшествия становилось кусочками мозаики в апокалипсическом панно грядущих событий. Как же тут обойтись без Достоевского?

17. С момента развала Советского Союза возникновение Исламского Государства стало первым историческим событием. Понадобилось почти четверть века, чтобы обыденность снова разделилась на до и после. Эти события схожи друг с другом невниманием к воле тех, кого они коснулись. В целом СССР был разъят элитой, желающей институализировать своё положение в статусном товарном потреблении, признанном метрополией, а население на референдуме 17 марта 1991 года высказалось за сохранение обновлённого Союза. Тем не менее, это не спасло граждан страны от грохота обрушившегося на них события. Также и возникновение какого-то там Исламского Государства в далёких землях Шама оглашает свою инаугурацию нескончаемыми терактами в Америке, Азии и Европе. Посторонние люди, не предающие никакого значения тому, что происходит так далеко от их дома, вдруг оказываются жертвой тьмы, пришедшей со Средиземного моря. Настоящее событие обладает силой притяжения невинных. Оно втягивает в свой эпицентр тех, кто противится ему или просто не замечает, ускоряя тем вращение планеты. Пришествие социального события страшно. Пришествие трансцендентального события воистину апокалиптично.

18. Событию требуется некоторая свобода. Событие, хоть и предполагается в ожидании, имеет незаконченную форму и творится по мере своего воплощения. Событию требуется неизвестность, простор, недосказанность, неопределённость, тайна. Так образуется позиция, где событие может незаметно разомкнуть обыденность. Следовательно, воплотиться событию мешает зарегулированность, подотчётность, распределённость, собственничество. Там, где социальное пространство разбито на мелкие квадраты субъект-объектных связей, событию трудно сделать первый шаг. Чем социализированней человек и чем прогрессивнее общество, тем меньше в нём возможности для события, ибо мир уже освоен в гроссбух. Напротив, когда Земля безвидна и пуста, событию предоставляется широчайший простор для воплощения. Оно громыхнёт силой первой грозы. Может быть поэтому современность опутала мир, почти не оставив в нём девственных и тёмных мест, где могло бы родиться то, что оспорит нынешний порядок вещей. Теперь событию трудно избежать взгляда камеры, которая будет повторять и повторять его, как виртуально двоят 11 сентября. Географически событие бежит в пустыни, пещеры, джунгли. Антропологически оно с теми, кто не умеет говорить на европейских языках и у кого нет высшего образования. Событие делает всё возможное, чтобы его не заметили операторы беспилотников и профессора с аккуратными бородками.

19. Те, кто ожидает трансцендентального события, подвергаются двусторонней атаке. С одной стороны, наваждение псевдособытий призывает участвовать в выборах и открывать бизнес, дабы реализовать свой потенциал. С другой, трансцендентальное исламское событие не просто призывает, а убивает несогласных с пустынной истиной. Следует сформировать ожидание такого события, ожидание которого бы коренилось совсем в иных плоскостях – эстетической, антропологической, географической, временной, политической. Тогда, возможно, потаённое трансцендентальное событие станет на шаг ближе, мир вспыхнет, и у тех, кто заключён в него, появится шанс спастись. Пока же можно задуматься, по какой причине события погрузились в заговор забвения, кто в этом виноват и что с этим делать.